В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Уинч П.Идея социальной науки и ее отношение к философии
Впервые опубликованная в 1958 году книга английского философа Питера Уинча (Peter Winch, 1926) «Идея социальной науки» оказала значительное воздействие на последующие исследования в области общественных наук в западных странах, стала классическим пособием для нескольких поколений специалистов. Она явилась первой работой такого рода, в которой был осуществлен синтез лингвистического подхода англо-американской аналитической философии и подхода «континентальных» философов, занимающихся проблемами истолкования социальных явлений (немецкой «понимающей социологии» прежде всего).

Полезный совет

Если у Вас есть хорошие книги и учебники  в электронном виде, которыми Вы хотите поделиться со всеми - присылайте их в Библиотеку Научной Литературы [email protected].

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторСычев А.А.
НазваниеПрирода смеха или Философия комического
Год издания2003
РазделКниги
Рейтинг0.29 из 10.00
Zip архивскачать (624 Кб)
  Поиск по произведению

Введение

Смех рождается и существует в зоне контакта: личностей и соци­ альных групп, культур и эпох, центра и маргиналий. Такую же зону контакта представляет собой теория комического, объединяющая сферы широкого ряда наук и высвечивающая различные уровни смеш­ного — от языковой игры до глобальных философских построений. Каждый из этих уровней обладает собственной логикой и способно­ стью выстраивать уникальные ассоциации и образцы смешного. При этом предложенные модели не замкнуты и не дискретны: переплета­ ясь между собой, уточняя друг друга, они образуют сложную, но цель­ ную систему.

Начинать изучение смеха проще с чистого листа: любая автори­тетная концепция комического — Аристотеля, Артура Шопенгауэра, Анри Бергсона, Михаила Бахтина — выводит на широкий проторен­ ный путь, где почти каждый перекресток и поворот снабжены указате­ лем и где все частные вопросы находят правдоподобное разрешение. Однако — и в этом состоит парадоксальность исследований — чем дальше продолжается этот путь, чем больше явлений, ситуаций и событий вовлекаются в область рефлексии по поводу смеха, тем сложнее представляется природа смешного и тем больше вопросов остаются без ответа: не все проявления смешного укладываются в определения, не всегда они легко отделяются от массы разнородных явлений.

В данных обстоятельствах возможны два основных варианта дей­ ствий. В первом из них разнородные дефиниции смеха, предложен­ ные историей за тысячелетия существования теории комического, объе­ диняются на основе каких - либо общих признаков 1. Полученная кон­ цепция при условии качественности объединения будет прекрасно ра­ ботать с комическими явлениями, целиком охватывая весь широкий диапазон проявлений смеха. «Объединительный вариант» особенно удобен в эмпирических исследованиях, например в лингвистике сме­ ха, где гиперболы, литоты, зевгмы и прочие языковые средства можно подвести под «противоречие двух содержательных планов» или / и «безвредную ненормальность». При этом, однако, не всегда принима­ ется во внимание, что не всякое противоречие комично и не всякое безвредное отклонение от нормы вызывает смех: так, смешным не бу­ дет плохой почерк или старое обветшалое здание в районе новостро­ ек; более того, стандартные средства создания комического эффек­ та — те же гиперболы и литоты — с не меньшим успехом можно применять для создания атмосферы грусти, тревоги, трагичности или страха — чувств, не только далеких от смешного, но во многом про­ тивоположных ему.

  • 1 Таковыми, как правило, считают отклонение от нормы и ощущение безвредности этого отклонения. См.: Дземидок Б. О комическом. М., 1974.

Второй возможный вариант изучения смеха предполагает отказ от структурности, четких дефиниций и претензий на окончательность разрешения проблемы. Теория рассматривается уже не как прямой магистральный путь, а, скорее, как «сад расходящихся тропок», где реализуются все возможные вариации и каждая из тропок дает нача­ ло новым развилкам, пересекаясь с другими тропинками или расхо­ дясь с ними навсегда. Центр этого сада — то место, откуда исследова­ тель начинает свой путь, может находиться на любой из развилок, поскольку бесконечность вариаций и исходов делает само понятие центра «смехового лабиринта» невозможным: структура заменяется бесструктурностью. В подобных условиях исследование смеха пре­ вращается в сборник разнородных очерков или эссе, объединенных, что бы при этом ни утверждалось, единственной общей темой: принци­ пиальной невозможностью определения смешного. Несомненный плюс этого подхода состоит в изначальной свободе философа, не ограни­ ченного рамками строгих теорий, что позволяет непредвзято взгля­нуть на смех и увидеть в нем нечто существенное. Очевидный ми­ нус — в признании тщетности усилий однозначно описать смешное, поскольку исследование о бесполезности определения смеха бесполез­ но или, по крайней мере, малополезно для общей теории комического.

Жесткая структура дефиниций и иррациональный лабиринт ри - зомы — две крайности теории. Истина, пусть и достаточно относи­ тельная, находится в области золотой середины, описывая смех как единство в разнообразии и множество в целостности. Это значит, что некая исходная точка исследования, а именно рабочее определение смеха, должна существовать, не строясь при этом только на базисе «сухих» логических противоречий: необходимо каким - то образом выразить эмоционально - чувственные, социальные, ценностные, куль­ турные смыслы и подсмыслы, обусловливающие наше желание или нежелание рассмеяться. Такое определение должно не только не ограничивать исследователя, но в то же время быть достаточно ясным, чтобы не дать запутаться в глобальных концепциях иррационального «смехового лабиринта». Иными словами, смех следует представить не как прямой путь и не как лабиринт, а как нахождение кратчайшего пути выхода из лабиринта .

Поставленная задача не может быть ограничена только описания­ ми фактов, предложенными психологией, физиологией, лингвистикой или культурологией и т. д., поскольку в этом случае то общее, что проявляется в смехе, рискует быть погребенным под тяжестью частно­ стей и примеров. Смех, взятый как целостность, должен охватывать общефилософскую сферу исследований бытия человека и общества, в которой границы гуманитарных наук, теряя частную специфику, раз­ мываются и сходятся.

Определение «человек смеющийся» лежит в одной плоскости с понятиями «человек разумный» или «общественное животное», а во­ прос: «В чем состоит природа смеха ? » — является необходимым до­полнением к глобальному философскому вопросу — «Что есть чело­ век ? ». Несмотря на то что попытки ответа на вопрос о природе смеха неспособны разрешить тайну человеческого бытия, они необходимы, чтобы правильно поставить сам вопрос. Серьезность и холодная рас­ судочность, не откорректированные смехом, показывают только часть истины. Комическое открывает другую, но от этого не менее важную сторону истины, — изнаночную, которой иногда пренебрегают, или же оно, по крайней мере, предупреждает, что те или иные претензии на истинность являются ложными. Серьезность и смех дополняют друг друга, представляя в идеале непредвзятое и целостное знание о мире. Это означает, что серьезное можно откорректировать или проверить на прочность, рассмеявшись над ним, а о смехе, в свою очередь, можно и нужно писать достаточно серьезно. Серьезность разговора о смехе, впрочем, не подразумевает окончательных и бесповоротных сужде­ний: сам объект исследования противоречит этим попыткам. Тем не менее поиск закономерностей в сфере философии смеха возможен и необходим для понимания человека, общества и культуры. Каждый этап развития теории делает значительный или небольшой шаг в на­ правлении выхода из «неисследимого» лабиринта путей смеха.

Построение данной книги определяется всем сказанным выше. В ней три главы. Первая представляет собой исторический обзор кон­ цепций комического. Наиболее подробно рассматривается античный этап исследований, поскольку именно он заложил основы теоретиче­ ского понимания смеха; при этом большая и важнейшая часть фило­ софских экспозиций этого периода в дальнейшем никем рационально не преодолевалась, а лишь углублялась и переосмысливалась. Запад­ но - европейская традиция в исследованиях комического освещена бо­ лее кратко. Отчасти это связано с тем, что количество концепций ко­ мического достаточно велико и даже беглый их обзор представляется чрезвычайно объемным. Задачу, однако, несколько облегчает то, что большая часть этих теорий развивает или дополняет идеи наиболее влиятельных предшественников. Соответственно в параграфе рассмат­ риваются только те концепции комического, которые явились осново­ полагающими для современного понимания смеха. Параграф, посвя­ щенный отечественным теориям, делится на две части: в первой дает­ ся анализ классических теорий смешного, во второй описываются но­ вейшие философские теории, очерчивающие проблемное поле совре­ менных исследований в области смеха. Отечественные теории, как и зарубежные, достаточно сжато изложены. Всем желающим узнать о них более подробно не составит труда обратиться к относительно до­ ступным первоисточникам.

Вторая глава представляет бытие смеха в виде объекта социаль­ но - философского анализа. Для более четкого определения общего смыслового поля явлений, которые будут анализироваться в работе, подробно рассматриваются вопросы терминологии, антитезы смеха, даются рабочие определения. Более подробно смех анализируется в соотношении с бытием, познанием и моралью: исследования в этих областях представляются достаточно перспективными и важными для понимания комического как универсального феномена. В полной мере они отражены в функциональном анализе смеха как социального яв­ ления.

В третьей главе определяется место смеха в социальной структуре общества. Рассматриваются феномены этнического, демографического, поселенческого, профессионального юмора. Далее поле исследования сужается до анализа национального юмора ( как наиболее репрезен­ тативного в плане понимания социальных механизмов смеха ) и фило­ софского юмора ( как наиболее специфичного и чрезвычайно значи­ мого для понимания философии смеха ).

Глава I Теории смеха и комического в истории философии

§ 1. Теории смеха в античной философии

Демокрит. — Аристофан. — Платон. — Аристотель. — Цицерон. — Квинтилиан. — Лукиан

Древние цивилизации, пережив периоды становления, расцвета и упадка, исчезли; время превратило некогда роскошные дома и храмы в руины и пепел. Однако духовная культура цивилизации, выражен­ ная прежде всего в философии и знаниях об окружающем мире, не теряется, становясь основой для формирования последующих куль­ тур. Европейская философия зародилась в античности; большинство позднейших теорий основано на идеях, впервые возникших в Древ­ ней Греции и Древнем Риме.

Досократическая философия, разрушая мифологическое мировоз­ зрение, впервые попыталась логически объяснить причины явлений. Одним из предметов ее анализа становится проблема смеха — наибо­ лее выраженного и при этом наименее понятного феномена челове­ ческой жизни. Как утверждает Аристотель в «Риторике», впервые этой проблемой близко занялся ритор Горгий из Леонтин (485 — 380 гг. до н. э.), который попытался обосновать роль смеха в философской дискуссии и ораторской практике 1. Практически ни одна из работ Горгия о смехе до нашего времени не дошла; более определенные выводы можно сделать о теории смеха другого известного досократи - ка — Демокрита, прозванного «смеющимся философом».

Наиболее разработанные теории смешного представлены в рабо­ тах Платона, Аристотеля, перипатетиков Феофраста и Деметрия Фалерского и их римских последователей — Цицерона и Квинтили - ана. Некоторые высказывания о сущности и роли смеха можно встретить и у «практиков смеха» — прежде всего Аристофана и Луки - ана, а также Луцилия, Марциала, Ювенала, Персия и др. О благотвор­ ной терапевтической роли смеха писали многие врачи древности. Среди них особенно следует выделить Гиппократа (469 — 395 гг. до н. э.), Геродика ( конец II в. до н. э.) и Галена (130 — 200 гг. до н. э.). О смехе в комедии говорили александрийский библиотекарь Лики - фон ( род. в 285 г. до н. э.), философ Эратосфен (284 — 200 гг. до н. э.), историк Дионисий Галикарнасский (54 — 7 гг. до н. э.), грамматик Платоний ( ок. IV в.) и др.; известен и так называемый «Трактат Койслиния», по - видимому, основанный на второй части «По­этики» Ари - стотеля. Краткие обзоры теорий смеха встречаются у Мак - робия ( «Сатурналии» ), Плиния Старшего, Плутарха и др.

  • 1 Аристотель приводит следующее высказывание Горгия: «Следует серьезность противника отражать посредством шутки, а его шутку — посредством серьезности». ( Аристотель. Поэтика. Риторика. СПб., 2000. С. 324.)

Из всего многообразия подходов и идей наибольшее влияние на позднейшую теорию смешного имели взгляды Демокрита, Аристофана, Платона, Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана и Лукиана. Именно они и будут рассмотрены ниже.

Демокрит . «Что такое смех и каким способом он вызывается, предоставим судить Демокриту», — писал Цицерон в трактате «Об ораторе» 1. Действительно, учение Демокрита из Абдер ( ок. 460 — 370 гг. до н. э.) во многом предопределило позднейшие, прежде все­ го средневековые и ренессансные, взгляды на сущность смеха. Вос­ принято это учение было ( по большей части ) посредством «Гиппок - ратова романа», широко известного в философских и медицинских кругах Европы эпохи Возрождения; на его идеях Ф. Рабле основы­вает свое «оправдание смеха» — пролог к «Гаргантюа и Пантагрю­элю».

«Гиппократов роман» представляет собой сборник писем, в кото­ ром Гиппократ наблюдает «безумие» Демокрита, выражающееся в почти постоянном смехе. «Я над одним только смеюсь, — объясняет причину своего состояния Демокрит, — над человеком, преисполнен­ ным безумия, чуждым справедливым делам, предающимся всяким глупым выдумкам, со страданиями переносящим самые тяжелые труды без всякой пользы… Какой смех ! » В интерпретации философа смех — состояние, противостоящее пустоте и ничтожеству челове­ческих дел: «Животные довольствуются необходимым. Какой лев закапывает золото в землю ? Какой бык предается стяжательству ? Какая пантера способна к ненасытности ? Дикий кабан испытывает жажду, лишь пока не нашел воды, волк, пожрав свою добычу, успока­ ивается, а человек не может насытиться… О, Гиппократ ! Как мне не смеяться…» 2. С подобным взглядом на мир «сквозь смех» в итоге соглашается и сам Гиппократ, прибавляя, таким образом, свой авто­ ритет к традиции апологии смеха.

«Гиппократов роман», конечно, является апокрифом; тем не менее ряд сохранившихся свидетельств и разрозненных афоризмов Демок­рита заставляет предположить, что легенда о смеющемся философе не является мистификацией — это скорее своеобразная компиляция подлинных высказываний мыслителя, преподнесенная в беллетризо - ванной форме. Так, схожие мысли упоминаются в эпоху, предшеству­ ющую написанию «романа». Мы встречаем их у Эпикура и его

  • 1 Цицерон. Об ораторе // Лурье С. Я. Демокрит: Тексты. Переводы. Исследо­вания. Л., 1970. С. 198.
  • 2 «Гиппократов роман». Письмо 17 // Там же. последователей, у Горация ( «Если б был жив Демокрит, посме­ялся б, наверно, тому он…» 1 ), в приведенной цитате Цицерона и т. д.

К сожалению, определенных и цельных письменных свидетельств о взглядах Демокрита на смех не сохранилось. Наследие философа ( Диоген Лаэртский приводит более 70 наименований ), в котором, по мнению многих исследователей, содержались работы по физиологии и теории смеха, после его смерти было в большей части уничтожено 2. Тем не менее на основе сохранившегося можно сделать некоторые выводы о теории смеха Демокрита.

Прежде всего смех для философа есть цельное мировоззрение , своеобразный символ презрения к материальным благам, почестям, известности. Это взгляд мудреца, преисполненного душевного спо­ койствия и невозмутимости ( еибицгп ), на суетность окружающих и их поступки, которые направлены не на постижение вечного, а лишь на получение сиюминутной выгоды.

Причина смеха — в бесцельности поступков большинства людей. То, что кажется важным, жизненно необходимым, то, ради чего преда­ ют друзей и преступают закон: власть, слава, похоть, богатство, по Де­ мокриту, — всего лишь пустота ( ksvov ) 3, прикрывающаяся значимо­стью. Мудрец же должен довольствоваться только самым необходи­ мым и «бежать суетности света». В самоограничении и постижении истины человек «стремится к справедливым и законным действиям, во бдении и во сне здрав, весел и спокоен» 4. «Смех мудреца» при этом не есть проявление чувства индивидуального превосходства или че­ ловеконенавистничества. «Будучи людьми, мы не должны смеяться над людскими бедами, а должны сочувствовать им» 5, — говорит философ. Объект смеха не должен вызывать сочувствия: горе, страдания, беды людей превращают смех в этически недопустимое действие. Позднее Аристотель также будет говорить об осмеиваемом явлении как об «ошибке, не приносящей страдания», а Бергсон — об «анестезии сер­ дца», сопутствующей смеху.

Можно сказать, что Демокрит понимает объект смеха онтологи­ чески, как нечто мнимо сущее, небытие ( цг | ov ), претендующее на право называться истинным бытием. В таком понимании смех становит­ ся орудием мудреца против всего показного и лицемерного, действи­ ем, разоблачающим мнимые аксиомы бытовой жизни и патетическую идеологию ( бо ^ а ).

  • 1 Гораций . Собр. соч. СПб., 1993. С. 331.
  • 2 Возможно, немаловажную роль в этом сыграл Платон. Так, по словам Диогена Лаэртского, Платон «хотел сжечь все сочинения Демокрита, какие только мог собрать»; а также «Платон, упоминая почти всех древних философов, Демокрита не упоминает нигде, даже там, где надо было возражать ему; ясно, что он понимал: спорить ему предстояло с лучшим из философов». ( Диоген Лаэртский . О жизни, учениях и изре­ чениях знаменитых философов. М., 1979. С. 372.)
  • 3 Здесь характерная для Демокрита игра слов: к sv o v — пустота в моральном и физическом ( как «атомы и пустота» ) значении. См., напр., слова Демокрита у Луки - ана: « < Я смеюсь >, ибо важного в делах нет ничего — все пустота, движение атомов и бесконечность». ( Лукиан . Собр. соч.: В 2 т. М., 1935. Т. 2. С. 381).
  • 4 Цит. по: История философии в кратком изложении. М., 1995. С. 120.
  • 5 Демокрит // Лурье С. Я. Указ. соч. С. 367.

Онтологический подход Демокрита является элементарной и фун­ даментальной интерпретацией смеха, которая развертывается в аксио­логические, гносеологические, этические и эстетические определения в позднейшей истории теорий комического. В эпоху классической ан­ тичности к демокритовской «разоблачающей» трактовке смеха были наиболее близки идеи Аристофана.

Аристофан . Знаменитый комедиограф древности Аристофан (445 — ок. 385 гг. до н. э.) не оставил специальных теоретических работ по проблемам смеха, будучи скорее практиком, чем теоретиком комичес­ кого. Тем не менее можно восстановить его достаточно стройную сис­ тему взглядов на смех применительно к комедии, проанализировав многочисленные авторские отступления - интермедии, структурно организующие композицию его пьес, — так называемые парабазы ( шх…офаак;), где автор, по замечанию Дионисия Галикарнасского, « выступает и по политическим вопросам, и по философским» 1. Анализ этих отступлений тем более важен, если принять во внимание, что взгляды Аристофана на смех оказали огромное влияние на последую­ щую философскую теорию комического.

Аристофан полагает, что настоящий комедиограф для того, чтобы рассмешить зрителей, обязан понять природу смеха. Во «Всадниках» он метафорически сравнивает комедийного поэта с кормчим: «…Преж­ де чем кормило схватить, должен быть он гребцом, а потом уж и лоц­ маном зорким, чтоб природу ветров своевольных понять и уж после умелой рукою самому свой корабль вести». Умение вызвать смех ауди­ тории основывается на высоком профессиональном мастерстве и тре­ бует определенного труда: «Комедийное дело не шутка, но труд. Свое­ нравна комедии муза» 2.

Итак, основная цель комедиографа — возбуждение смеха ( «… Чтоб веселый, ленейский, ликующий шум был поэту наградой» 3 ). Однако Аристофан признает не всякий смех. Бездумное шутовство, балаган­ ные пляски, подмоченные остроты, имеющие целью только смешить, им не принимаются. В «Облаках» он приводит примеры бесцельных «мегарских» 4 шуток с явным неодобрением, отмечая, что его комедии не доходят до подобной вульгарности. Истинный смех, согласно Аристофану, является мощным средством на пути к высокой цели, и только в соотношении с этой целью он приобретает общественную и политическую ценность. Такой целью драматург считал своеобразный комический катарсис, выражающийся в очищении, освобождении от иллюзий . Аристофан призывает не верить «обманчивым речам», «без­ застенчивой лести» политиков, полагаться на разум, а не на чувства, искать правду и отделять ее ото лжи политической и обыденной дема­ гогии.

  • 1 «…Да и сама комедия, подвергая нечто осмеянию, философствует», — добавля­ ет он. См.: Античные свидетельства о жизни и творчестве Аристофана // Аристофан . Комедии. Фрагменты. М., 2000. С. 893.
  • 2 Аристофан . Указ. соч. С. 102.
  • 3 Там же. 4 Мегары считаются родиной греческого народного балаганного театра, основан­ ного на фарсовом юморе. 10

«Правда» и «справедливость» — два наиболее часто встречаю­ щихся понятия в комедиях Аристофана ( «… кто о правде священной посмел говорить пред народом афинским» 1, «справедливость и прав­ да — союзники мне» 2 и др.). Истинный смех понимается прежде всего как смех над ложью, средство восстановления истины. Здесь смех предстает с гносеологической точки зрения, где существенную роль играет разоблачение иллюзии , т. е. фикции, предрассудка, химе­ ры. Кредо настоящего комедиографа выражено в следующих стро­ках: «Он друзьям нашим друг и врагам нашим враг, он за правду стоит непреклонно. И отважно и рьяно бросается в бой с огнедыша­ щим зычным Тифоном» 3.

Аристофан считает, что борьба и совет — это два пути, по которым возможно донести правду народу. В конкретных образах и строках это осмеивание и обличение демагогов, взяточников, беспринципных философов ( «Всадники», «Облака» и др.), в общем посыле коме­ дии — «полезный совет» ( например, требования мира в «Ахарнянах», «Лисистрате», «Мире» ). Такая двойственность — явственный при­ знак утопичности идей комедий. Утопическое мышление предполага­ет не просто критику существующего общественного устройства, но и предложения по поводу устройства общества идеального; в «Мире» и в особенности в «Птицах» воплощены наиболее ранние классические примеры социальных утопий. Таким образом, для Аристофана коме­ дийный смех есть разрушение иллюзорного во имя построения идеального общества.

Подобным социально обусловленным взглядом на роль смешного объясняются требования Аристофана к объекту смеха. Прежде всего он смеется не над абстрактными нравственными пороками, а над кон­ кретными выражениями социального зла . Это очевидно при сравне­ нии комедий драматурга ( с сатирой на конкретных лиц — Клеона, Сократа и др.) с большей частью новоевропейских комедий ( например, с классическими комедиями Мольера; достаточно обра­тить внимание на отвлеченно - собирательные названия последних: «Скупой», «Мизантроп», «Обманщик» ). Следующим требованием является отказ от смеха над слабыми: «Не на мелких мещан, человеч­ ков пустых, ополчился поэт, не на женщин. Но с Геракловым мужеством в гневной душе восстал на великих и сильных» 1. В общем контексте социально - утопических взглядов Аристофана это требова­ ние представляется оправданным: смех над слабыми не является дей­ ственным средством изменения общественных отношений; необходи­ мо осмеивать только тех, кто удерживает ведущие позиции в обще­ ственном мнении — представителей политической власти ( Клеон, Ги­ пербол ) и власти духовной: философии ( Сократ, Продик ), «новой драмы» ( Еврипид, Эвполид ) и др.

  • 1 Аристофан . Указ. соч. С. 36.
  • 2 Там же. С. 37.
  • 3 Там же. С. 101.

Общественно - политические взгляды Аристофана, теория смеха и ее практическое выражение в комедиях имели много последовате­ лей. Определенное влияние Аристофана испытали Луцилий, Марциал, Ювенал, Лукиан и др. Во многом противоположную, но не менее влия­ тельную точку зрения на смех предложил Платон.

Платон . Ученик и популяризатор идей Сократа, классический философ античности Платон (427 — 347 гг. до н. э.) в ряде работ также предпринимает попытку выяснить сущность смешного. Смех, по его мнению, является достаточно важным объектом исследования: «В самом деле, без смешного нельзя познать серьезного; и вооб­ ще противоположное познается с помощью противоположного, если только человек хочет быть разумным» 2. Представляется возмож­ ным определить несколько центральных пунктов теории комического философа, проанализировав его высказывания по поводу смеха. Пла­ тона интересуют причины, сущность и цели смеха, а также некоторые аспекты взаимоотношений смеха, нравственности и общественных ус­ тоев.

Причину смеха, по мнению философа, следует искать в самооценке людей. Так, один, — пишет он в диалоге «Филеб», — хвалится своим богатством, другой — красотой тела или добродетельностью, пребывая в заблуждении об истинном положении вещей 3. «Если кто скажет про себя, что он хороший флейтист, или припишет себе другое какое - ни­ будь мастерство, какого у него нет, то его либо поднимают на смех, либо сердятся и даже домашние приходят и увещевают его как поме­ шанного», — говорится в «Протагоре». Когда человек дает совет в сфере, в которой он некомпетентен, то «будь он хоть красавец, богач и знатного рода, его совета все - таки не слушают, но поднимают смех и шум, пока либо он сам не оставит своих попыток говорить и не осту­ пится, ошеломленный, либо стража не вытолкает его вон» 4. Таким образом, в диалогах «Филеб» и «Протагор» Платон указывает как причину смешного завышенную самооценку. Аксиологически эта идея может быть выражена следующим образом: причина смеха есть нечто мнимоценное .

Сущность смеха соотносится с его причиной — неверная самооценка — несчастье, а смех приносит радость; т. е. смеяться над кем - то — значит радоваться чужому несчастью. Таким образом, сущ­ ность смеха видится как «смесь печали и удовольствия» , где печаль состоит в сокрушении по поводу чужих заблуждений, а радость — в уверенности в отсутствии этих заблуждений у смеющегося 1.

  • 1 Аристофан . Указ. соч. С. 342.
  • 2 Платон . Законы // Избр. диалоги. М., 1965. С. 77.
  • 3 См.: Платон . Филеб. Государство. Тимей. Критий. М., 1999. С. 55.
  • 4 Платон . Избр. диалоги… С. 65.

Цель смеха очевидна из сказанного: он исправляет заблуждения , указывая на неадекватно завышенный уровень чьей - либо самооцен­ ки. Однако смех является хотя и действенным, но этически нежела­ тельным средством для исправления нравов.

Нравственную «ущербность» смеха Платон отмечает, рассматри­ вая несколько его аспектов. Во - первых, в смехе содержится некая часть зла ( что ясно из самой его сущности ). Во - вторых, философа явно раздражает снижающая приземленность, телесность витального, гомерического смеха, его инфантильная «неразумность». Он пишет: «Нельзя допускать, чтобы изображали, как смех одолевает достойных людей и уж всего менее богов... Следовательно, мы не допустим и таких выражений Гомера о богах». Руководствуясь правилом «все в меру», автор поучает: «Не должно также быть и чрезмерно смешли­ вым: почти всегда приступ сильного смеха сменяется потом совсем иным настроением» 2.

Большинство высказываний, содержащих негативную оценку сме­ ха, содержится в «Государстве». Здесь Платон выступает прежде все­ го как педагог, отмечающий влияние различных факторов на гармо­ ничное развитие гражданина идеальной республики. Смех, выступая как самовыражение чувственной души, по мнению философа, отвлека­ ет людей от разумного мышления, «недозрелый плод срывая мудро­ сти», предлагая «удовольствие и страдание вместо обычая и разуме­ ния» 3.

Своеобразным протоопределением комизма, которое позже было развернуто в известную дефиницию Аристотеля, можно назвать высказывание из диалога «Филеб», когда Платон говорит, что «мы называем смешным все слабое и ненавистным все сильное… свойство, когда оно безвредно , вызывает смех... ты поступишь правильно, — продолжает он, — если назовешь смешными тех… которые, будучи слабы и неспособны отомстить за себя, когда их осмеивают, в то же время держатся о себе ложного мнения. Тех же, кто в силах отомстить, назови страшными, гнусными, опасными» 4. Философ явно полемизи­ рует с Аристофаном, который признавал только смех над сильными, и с традицией освященной комической вольности в целом. Причины подобных разногласий коренятся, видимо, в социально - политических взглядах Аристофана и Сократа. Если первый сторонник чистой демократии и признает крайние меры для достижения цели, то второй отдает предпочтение иерархической общественной структуре, основанной на строгой субординации и элитарно - аристократическом принципе руководства. Смех над сильными в подобном идеальном обществе недопустим как подрывающий политические устои, которые Платон совмещает с устоями моральными.

  • 1 См.: Платон . Филеб… С. 54.
  • 2 Там же. С. 152.
  • 3 Там же. С. 232, 404.
  • 4 Там же. С. 56, 57.

Аристотель . Аристотель (384 — 322 гг. до н. э.), наиболее известный из теоретиков комического, исследует смех прежде всего с точки зрения этики. Он разделяет понятия смеха и насмешки; смех представляется явлением легким и существующим исключительно для отдыха и развлечения: «поскольку шутки и смех, как и всякий отдых, приятны, то неизбежно будет приятно и все, вызывающее смех: и люди, и слова, и дела» 1. Что касается насмешки, то в ней, как и у Платона, зримо или незримо присутствует элемент зла. Склонность к насмеш­ ке и оскорблению вульгарна и неприлична — философ даже предла­гает запретить некоторые шутки, как закон запрещает бранные выра­ жения. Следуя классическому принципу «все в меру», Аристотель учит: «... те, кто в смешном преступает меру, считаются шутами и гру­быми людьми, ибо они добиваются смешного любой ценой и, скорее, стараются вызвать смех, чем сказать нечто изящное, не заставив стра­ дать того, над кем насмехаются. А кто, не сказавши сам ничего смеш­ного, отвергает тех, кто такое говорит, считается неотесанным и скуч­ ным. Те же, кто развлекается пристойно, прозываются остроумными... » 2. Применяя этическое правило золотой середины, Аристотель вычленя­ ет из единого целого ту часть смеха, которая является наиболее цен­ ной для его учения о нравственности и запросов эпохи, а именно: рациональный его аспект, тщательно освобожденный от груботелесно - го и агрессивного. Рассматривая именно такой смех, он создал знаме­нитую формулу, гласящую, что из всех живых существ только человек способен смеяться 3.

Подобная авторитетная точка зрения поддерживала интерес к смеху в послеклассической античной мысли ( Лукиан из Самосаты, Квинти - лиан, Порфирий и др.), а также в эпоху Средневековья ( Боэций, Ка­ пелла, Фома Аквинский и др.), когда комическое представлялось не­желательным и нуждалось в авторитетной поддержке. Идея Аристо­ теля отражена и в одном из наиболее распространенных средневеко­ вых определений человека: « Homo est animal rationale, mortale, risus capax » ( «Человек — животное разумное, смертное и способное сме­яться» ). В эпоху Возрождения к этой формуле обращается Ф. Рабле, открывая свою знаменитую книгу:

Mieux est de ris que de larmes escrire. Par ce que rire est le propre de l ' homme. ( Лучше писать не о слезах, а о смехе, Поскольку смех есть свойство человека.)

  • 1 Аристотель . Поэтика... С. 150.
  • 2 Аристотель . Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 4. С. 141.
  • 3 См.: Аристотель . О частях животных. М., 1937. С. 118.

Кроме названных сентенций, определивших на долгое время путь в исследованиях смешного, Аристотелю принадлежит первое определе­ ние смеха. Оно с различными вариациями встречается у большинства позднейших теоретиков этой проблемы: «Смешное есть некая ошибка и безобразие, но безболезненное и никому не приносящее страдание» 1. Это определение разворачивает мысль Платона ( «… свойство, когда оно безвредно, вызывает смех» ) и, как и у Платона, основано на этическом подходе. Однако оно предполагает эстетическую трактовку причины смеха ( оппозиция безобразия и красоты ) — это нечто мнимотрагиче - ское , «безбедная беда», показная драма.

Дефиниция Аристотеля до сих пор остается одним из основных достижений в теории смеха. Тем не менее она является достаточно уз­ кой: не следует забывать, что она появляется в «Поэтике» прежде всего для объяснения феномена комедии и основана на анализе среднеатти - ческого периода ее развития; уже в отношении древней комедии с ее политической агрессивностью это определение работает со значитель­ ными оговорками.

В своих высказываниях о смешном Аристотель, как и Платон, по­ лемизирует с традицией смеховой вольности и главным образом идея­ ми Аристофана: причиной этого являются различные социально - поли­ тические установки философов и комедиографа. Правда в отличие от Платона Аристотель признает ценность смеха; однако, очистив его от насмешки, агрессивности и неразумности, он отводит ему малозначи­ мую сферу отдыха и легкого развлечения, не меняя, таким образом, основных платоновских установок.

Аристотелю также приписывается создание отдельного труда, по­ священного проблемам комедии и смеха ( «О родах смешного» ) — ныне утерянной второй книги «Поэтики» 2. Некоторые идеи этой книги, воз­ можно, повлияли на перипатетическую теорию смеха. Последователю Аристотеля Феофрасту (372 — 287 гг. до н. э.) ( бывшему, в свою очередь, учителем знаменитого комедиографа Менандра ) приписыва­ ются не дошедшие до наших дней книги «О смешном» и «О лицедей­ стве» 3. Утеряна книга о смехе Деметрия Фалерского (345 — 283 гг. до н. э.). Некоторые замечания, касающиеся смешного, сделаны им в со­ хранившейся работе «О толковании», где анализируется категория харц ( прелесть, грация, красота, изящество ). Смех, удовлетворяющий требованиям харк;, признается философом оправданным и жела­ тельным и называется «возвышенным, поэтическим». Всякий другой смех ( ys ^ ccx;) отрицается как вульгарный и шутовской 4. По сути, эти замечания вносят мало нового в теорию смеха, хотя выявляют определенную тенденцию: критерий смешного все более смещается из этической сферы в эстетическую. Считается, что вторая часть «Поэти­ ки» может быть фрагментарно изложена в сохранившемся « Tractatus Coislinianus » ( «Трактате Койслиния» ), манускрипте Х века при по­ мощи которого некоторые исследователи пытаются восстановить ори­гинальный текст Аристотеля. В «Трактате», в частности, рассматрива­ ются вопросы комического катарсиса, различения смеха и насмешки, «меры смешного» и т. д. применительно к среднеаттической комедии характеров.

  • 1 Аристотель . Соч... Т. 4. С. 650.
  • 2 На поисках второй части «Поэтики» основан сюжет романа У. Эко «Имя розы». Здесь же высказано немало соображений по поводу содержания этой книги.
  • 3 Диоген Лаэртский . О жизни... С. 219. Возможно, теорию смеха Феофраста можно реконструировать на основе анализа структуры и содержания комедий Менан­ дра.
  • 4 См.: Чернявский М . Н . Теория смешного в трактате Цицерона «Об орато - ре» // Цицерон. М., 1959. С. 109.

Некоторые положения Аристотеля, а также утерянные перипате­ тические работы о смехе, возможно, повлияли на теорию смеха, создан­ ную Цицероном.

Цицерон . Марк Туллий Цицерон (106 — 43 гг. до н. э.), римский оратор, политический деятель и философ, разработал наиболее пол­ ную и цельную теорию смеха из всех сохранившихся со времен антич­ ности. Его взгляды по этому поводу систематически изложены в трак­ тате « De Oratore » ( «Об ораторе» ) 1.

Цицерон полагает, что «место и как бы область смешного ограничи­ вается некоторым безобразием и деформированностью; смех или исключительно или большей частью вызывается тем, что обознача­ ет или выявляет что - либо безобразное небезобразно» 2. Это высказыва­ ние, несомненно, основано на определении смеха, данном Аристотелем в «Поэтике»; тем не менее Цицерон его несколько изменяет и уточ­няет. Источник смеха проистекает не просто из «ошибки и безобра­ зия», как у Аристотеля, а из несоответствия между безобразным, дефор­ мированным ( в плане содержания ) и небезобразным ( в плане выраже­ ния ). Таким образом, впервые смех рассматривается в сфере взаимо­ отношений формы и содержания . В дефиниции отсутствуют нрав­ ственные требования ( у Аристотеля смех должен быть безболезнен­ ным и никому не приносящим страдание ), что расширяет сферу ее при­ менения, в которую теперь могут быть без оговорок включены насмеш­ ка и сатира. Следует, однако, заметить, что за рамками определения остаются грубые и непристойные ( то есть безобразные по форме выра­ жения ) шутки; Цицерон здесь согласен с Деметрием Фалерским, от­ рицая «вульгарный и шутовской» смех и выводя его за пределы исследования по эстетическим ( а не этическим ) соображениям.

Следуя формальному принципу изящества речи ( по - видимому, восходящему к перипатетическому хофц ), Цицерон впервые пытается создать типологию смешного. Прежде всего выделяются «остроум­ ные» и «неостроумные» виды смеха. Остроумными ( facetiae ) он называет тонкие и изящные шутки. При этом остроумие не полностью входит в сферу смешного: его основной характеристикой являются изящество и утонченность речи, тонкий вкус, умение соединять разнородные понятия и ситуации в точном и актуальном высказыва­ нии, в том числе комическом. Неостроумным считается комизм, не удовлетворяющий таким требованиям. Это гримасничанье, шутовство, непристойности, грубый деревенский юмор. Последние исключаются из дальнейшего рассмотрения.

  • 1 Сiceronis M. Tulli. De Oratore. Liber II, 216 — 290.
  • 2 Ibid, 236. 16

Комизм остроумия выдвигает ряд требований к речи. Это прежде всего внешняя красота ( lepos ) и «столичный» лоск ( urbanitas 1 ). Нетрудно заметить отличия в требованиях к «приемлемому» юмору у классических философов и Цицерона. Если Платон и Аристотель уделяли основное внимание метафизическим этическим основаниям смеха ( «…кто развлекается пристойно, прозываются остроумными…» ), то у Цицерона проявляются определенно выраженные социаль­ные аспекты. Он делит смех не просто на этически приемлемый и неприемлемый, а скорее на «аристократический» и «простонарод­ ный», «столичный» и «деревенский». Здесь остроумие отсутствует уже a priori .

Остроумие, согласно Цицерону, также предполагает умение умест­ но применить насмешку ( sal 2 ). Насмешка основывается на способно­ сти дать острую, критическую, « cum grano salis » характеристику ка­ кого - либо лица. Без подобной «соли», умело и вовремя примененной, любая речь может показаться пресной. Марциал (40 — 104 гг. н. э.) поэтически передает взгляды Цицерона на насмешку следующим об­ разом:

Пища и та ведь пресна, коль не сдобрена уксусом едким; Что нам в улыбке, коль в ней ямочки нет на щеке ? 3

Facetiae , тонкие и изящные шутки, которые Цицерон рассматри­ вает в большей части своего экскурса в теорию смешного, делятся на два вида и множество подвидов. К первому виду ( cavillacio ) отно­ сится комизм, присущий всему произведению в целом, как бы равномер­ но распределенный по речи или поведению, к подвидам cavillacio — анекдот, комический рассказ, пародия, карикатура. Ко второму виду ( dicacitas ) относится окказиональный комизм, присущий отдельным словам, оборотам речи, фразам, группе фраз; при этом общее содержа­ ние речи может быть серьезным. Подвидами dicacitas выступают дву­ смысленность, неожиданность выводов, интерпретации имен, пословиц или устойчивых выражений, игра слов, аллегория, метафора и иро - ния 4.

Целями применения обоих видов остроумия являются, во - первых, достижение расположения зрителей или слушателей в пользу высту­ пающего, во - вторых, критика противника. Критерий смеха для Цицерона, таким образом, польза . Утилитарное направление задается уже первыми строками экскурса в теорию смеха: « Autem est et vehementer saepe utilis iocus et facetiae » 1 ( «Приятны также и часто очень полезны шутка и остроумие» ).

  • 1 От лат. urbs, urbis — город.
  • 2 От лат. sal, salis — соль.
  • 3 Марциал . Эпиграммы 7, 27 // Римская литература. М., 1965. С. 541.
  • 4 См.: Piddington R. The Psychology of Laughter. N. Y., 1963. P. 154; Черняв­ ский М . Н . Теория смешного… С. 122 — 132.

Хотя Цицерон исключает нравственные требования из своей де­ финиции смешного и скорее пишет о риторике, чем об этике комичес­ кого, он не может пройти мимо проблемы границ смеха, за которыми осмеяние становится нежелательным. Так, объектом смешного не может быть преступление или несчастье. В первом случае смех может засло­ нить собой ненависть и угасить справедливое негодование, во вто­ ром — указывает на черствость и бесчеловечность насмешника 2. Не­ допустима также насмешка над людьми, облеченными государствен­ной властью. Акцент смещается от этических к социально - политиче­ ским ограничениям в применении насмешек.

Завершая анализ теории смешного в трудах Цицерона, необходи­ мо отметить и тот факт, что он был не только теоретиком, но и практи­ ком комического. Он был знатоком комедии и сатиры и высоко ценил Плавта и Луцилия; в числе учителей Цицерона Плутарх упоминает Росция, знаменитейшего комедийного актера своего времени 3. Остро­ ты Цицерона были весьма популярны как в аристократических, так и в народных кругах Рима; из них составлялись многочисленные сбор­ ники, многие из этих острот упоминаются в ряде римских трудов как образцы изящества и красноречия. Эти примеры доказывают жизне­ способность теорий Цицерона, воплощая in concreto абстрактные положения классификаций и дефиниций и показывая, что теория смеха должна быть не отвлеченным построением, а руководством к действию.

Квинтилиан . Марк Фабий Квинтилиан (35 — 100 гг.), римский ритор и критик, посвятил проблеме смешного значительную часть ше­ стой книги своего двенадцатитомного труда «Воспитание оратора» ( « Institutio Oratoria » ) — компендиума античных знаний о риторике. Эта работа является реакцией на пышный и упрощенный азиатский стиль, утверждающийся в ораторском искусстве, и пропагандирует возврат к классике. Соответственно в большинстве теоретических во­ просов Квинтилиан следует «Вергилию красноречия» — классиче­скому оратору Цицерону.

Квинтилиан начинает свое исследование смеха с постановки зада­ чи: прежде всего необходимо понять, по какой причине, для чего и кто может шутить, перед кем и против кого 4. Однако он отказывается дать ответ на вопрос «по какой причине ? »: существует множество источников комизма от остроумных и приятных до грубых и глупых, и ни одна из известных ему попыток объяснить смех не истолковыва­ ет всего многообразия его причин.

  • 1 Сiceronis M. Tulli. De Oratore. Liber II, 216.
  • 2 Ibid, 237 — 239.
  • 3 См.: Плутарх . Избр.: В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 104. Ф. Петрарка в числе прочего также приписывает Росцию книгу о смехе. См.: Ф . Петрарка . Лекарства от преврат­ ностей судьбы // Эстетика Возрождения: В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 32.
  • 4 См.: Quintilian. Institutio Oratoria. In XII lib. bid. VI. 3.28.

Рассматривая вопрос «для чего ? », Квинтилиан пишет, что «смех рассеивает печали, дает отдохновение после тяжелой работы, восста­ навливает силы, избавляет от пресыщения и усталости» ( «… risum … tristes solvit adfectus et animum ab intentione rerum frequenter avertit et aliquando etiam reficit et a satietate vel a fatigatione renovat » ) 1. По сути дела, он выделяет релаксационную роль смеха, избавляюще­ го человека от напряжения, повторяя и дополняя идеи Аристоте­ля ( «шутки и смех, как и всякий отдых, приятны» ) и Гиппократа. В соответствии со сказанным он обосновывает определенную ритори­ ческую ценность смешного: смех может разрядить напряженную ат­ мосферу и вернуть уставших слушателей к активному восприя­тию речи. Вовремя сделанный эмоциональный акцент на ключевой проблеме позволяет более точно понять ее суть; остроумные шутки также позволяют добиться симпатий аудитории. Таким обра­зом, разрешается вопрос «перед кем ? ».

Как и Аристотель, Квинтилиан отводит смеху только сферу отды­ ха и легкого развлечения; любой другой смех он не приемлет. Следу­ ющим является требование изящества и утонченности в шутках; в этом он следует теории Цицерона ( но идет несколько дальше, считая, например, что практика самого Цицерона часто переходила границы дозволенного ). Смех, не удовлетворявший названным критериям, считается низменным, грубым, шутовским и недостойным образован­ ного человека; особенно это касается насмешек и осмеяния. Так, гово­ ря о комедиографах древности и изяществе их аттической речи, Квин - тилиан не удерживается от замечания об их «излишней настойчиво­ сти в преследовании пороков» 2.

Таким образом, использовать шутки может только воспитанный и образованный человек , «достойный муж» ( vir bonus ), который спосо­бен изящно и остроумно пошутить, не уронив собственного достоин - ства 3, — в этом ответ на вопрос «кто ? ».

В ответе на последний вопрос ( «против кого ? » ) Квинтилиан наи­ более категоричен: недопустимо осмеивать «целые народы, сословия ( ordines ), общественное положение ( condicio ) и ремесла» 4. По сути дела, говоря о больших социальных группах и классах, он выдвигает четкие социальные ограничения по отношению к предмету смеха, пред­ полагая, таким образом, что смех является опасным орудием, способ­ ным подорвать существующие общественные отношения.

Ответив на все поставленные во введении в теорию комического вопросы, автор уделяет внимание технике смешного. Здесь он повто­ ряет и уточняет типологию Цицерона, выделяя основные типы смешного ( иронию, остроумие, насмешку и др.) и факторы, способствую­щие возникновению смеха ( неожиданность, обманутые ожидания и др.). Основная ценность этого экскурса состоит, впрочем, не в пере­ сказе теории Цицерона, а в выяснении специфики и пояснении значе­ний его терминологии, благодаря чему теория последнего становится более понятной.

  • 1 Quintilian . Op. cit. VI. 3.1.
  • 2 Ibid. Х. 1.65.
  • 3 Ibid. VI. 3.35.
  • 4 Ibid. VI. 3.34.

Квинтилиан завершает традицию Платона в античной теории сме­ ха; он классифицирует и разъясняет большинство моментов, встречав­шихся у Платона, Аристотеля, Цицерона, доводя их идеи до логическо­ го завершения. «Квинтилиановский ренессанс» был, однако, послед­ ней значительной попыткой возврата к классическим идеалам древно­ сти — античность подходила к завершению, сопровождаясь вспышка­ ми иррационализма и эклектики в философии, падением обществен­ ных нравов и социальной нестабильностью. Одним из свидетелей заката эпохи стал Лукиан, чьи взгляды на смех значительно отличают­ ся от взглядов Квинтилиана.

Лукиан . Лукиан из Самосаты (125 — ок. 200 гг.), так же, как и Аристофан, не оставил специальных теоретических трудов по пробле­ ме смешного. Тем не менее высказывания о смехе, которые можно найти в ряде его произведений, дают достаточно полную картину по­ нимания им сущности комического; позже эти идеи оказали значи­ тельное влияние как на теоретиков смеха, так и на его практиков 1.

Лукиан знаком с теорией смеха Аристотеля ( диалог «Продажа жизней» ) и воспринимает ее с определенной иронией, в особенности общие места. Так, по поводу изучения Аристотеля он замечает: «Ты услышишь, что человек — животное смеющееся, а осел — нет, и что осел не может строить дома и корабли» 2. Более сочувственно он относится к теории Демокрита, воспроизводя в этом же диалоге некоторые поло­ жения легенды о «смеющемся философе». Мысли, сходные с его идея­ ми, как будет показано ниже, достаточно часто встречаются в произве­ дениях Лукиана. Однако наиболее явственно в них прослеживается обличительная традиция Аристофана, которого Лукиан, уже без тени иронии, называет «мудрым и правдивым мужем» 3.

В диалоге «Икароменипп» Лукиан представляет мир как сцену, где каждый играет свою мелкую роль, будучи убежденным в величии и исключительности своих устремлений. Глобальный взгляд со сторо­ ны на этот человеческий муравейник превращает власть, славу, богат­ ство в мелочи, недостойные самомнения их обладателей: «И все, что происходит на этой пестрой и разнохарактерной сцене, — заключает Лукиан, — действительно достойно смеха» 4. Писатель призывает до­ вольствоваться настоящим, жить разумом, а не стремлением к богатству и власти: «Преследуй только одно: чтобы настоящее было удоб­ но; все прочее минуй со смехом» 1. Своего заочного учителя Мениппа Лукиан наделяет «постоянным смехом». Такой взгляд на смех как на цельное мировоззрение близок идеям Демокрита; однако смех послед­ него был скорее созерцательным, связанным с еибицгп, а Лукиан под­ черкивает активное, обличительное начало смешного. Он риторичес­ ки спрашивает, глядя на современный ему упадок античной культуры, искусства, философии и политики: «Откуда взялось бы у Демокрита достаточно смеха ? » 2.

  • 1 См.: Бахтин М . М . Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневе­ ковья и Ренессанса. М., 1990. С. 81.
  • 2 Лукиан . Собр. соч.: В 2 т. М., 1935. Т. 2. С. 381, 390.
  • 3 Лукиан . Избр. М., 1996. С. 330.
  • 4 Там же. С. 176.

Основным объектом смеха Лукиан называет стремление к вла­ сти . «Присматриваясь к всевозможным житейским явлениям, я очень скоро стал понимать, насколько они смешны, жалки и непостоянны, — я говорю о богатстве, власти и могуществе» 3. Достаточно подробно то, что достойно осмеяния, описывается в диалоге «Нигрин». В «Разгово­ рах в царстве мертвых» названы «пресмешными вещами» ложь, неве­ жество, чванство, пустословие, мелочность, любовь к наслаждениям и др. 4

Лукиан не только отмечает социальное зло, но и обличает его, срав­ нивая себя с богом насмешки Момом, «общественным обвинителем». В «Собрании богов» Мом описывает свои принципы таким образом: «…позволь мне говорить откровенно, иначе я не могу; ведь все знают, что я вольноречив, что я не умею молчать, видя неладное. Я все обличаю и громко говорю то, что думаю, никого не боясь, не скрывая и не стыдясь своего мнения» 5. Целью смеха Лукиан, как и Аристофан, считает ис­ правление пороков и воспитание умения воздерживаться от них 6.

Таким образом, смех, согласно Лукиану, должен ставить перед со­ бой серьезные цели. Произведения философа не являются всецело комическими; они скорее основаны на смешении смешного и серьезно­ го ( a 7 rau 5 oys ^ oiov ) — принципе, ранее использованном Аристофаном и киниками: «…говоря языком музыки, диалог и комедия звучат как самый высокий и самый низкий тона, разделенные дважды полною гаммой. И все же я дерзнул соединить и согласовать столь далекие друг другу роды искусства» 7. Современную ему философию Лукиан сравнивает с Фалесом ( из известного анекдота ), который упал в яму, наблюдая звезды. Сделав смешное серьезным, Лукиан пытается «учить философию ходить по земле», желая увидеть ее более понятной, доступ­ ной и интересной. С другой стороны, он с непредвзятой точки зрения здравого смысла проверяет серьезное на прочность, прежде всего мо­ ральную.

1 Лукиан .

Избр. С

2 Там же.

С. 125.

3 Там же.

С. 170.

4 Там же.

С. 135.

5 Там же.

С. 66.

6 См.: Лукиан . Собр. соч... Т. 1. С. 338.

7Лукиан . Избр... С. 34.

 

В отличие от Платона и Аристотеля Лукиан специально не рассмат­ ривает этические границы смеха, соглашаясь со словами Аристофана: «Издеваться над негодным — в этом вовсе нет греха» 1. Истина и добро не могут пострадать от насмешек; только мертвое и непрочное боится смеха: «…А все потому, что я знаю: от насмешки никакого худа не рождается, а, напротив, самое что ни на есть добро — словно золото, очищенное чеканкою, ослепительнее сверкает и выступает отчетливей» 2. Соответственно с этим тезисом он не видит препятствий для свободного смеха даже над самым священным и неприкасаемым.

Таким образом, символика смеха у Лукиана тесно связана с симво­ ликой свободы. Смех он представляет слитым с древней «вакхической свободой», ссылаясь на санкционированные традицией вольности, которые может позволить себе комедиограф или обличающий философ - киник. Вышучивающего всех Мениппа он представляет как «мужа безгранично свободного, не считающегося ни с чем» 3. Такая свобода — несомненный идеал Лукиана; однако он сомневается в возможности существования истинной свободы в современном ему обществе. Он полагает, что препятствием к этому служит прежде всего социальное неравенство. В своих утопических построениях он находит единственное идеальное место, нивелирующее имущественные и сословные различия; этим местом, по иронии жизни, оказывается потусторонний мир: «в преисподней царит равенство и здесь все друг другу подобны» 4. Царство мертвых становится у Лукиана своеобразной смеховой утопией: «На земле тебе мешали смеяться кое - какие сомнения, вроде постоянного: „Кто знает, что будет после смерти“. Здесь же ты беспрестанно и без всякого колебания будешь смеяться… в особенности, когда увидишь богачей, сатрапов и тиранов такими приниженными, такими невзрачными, что их только по стонам и узнать можно» 5. Не случайно, что на Елисейских полях пирующие, по мнению Лукиана, пьют из двух источников — радости и смеха 6, уподобляясь богам, пьющим нектар и амброзию.

Влияние Лукиана на последующую теорию и практику комиче - ского можно сравнить только с влиянием Аристотеля. Связь смехового начала и свободы духа и слова, идея очищения истины смехом, образ смеховой преисподней отражены во всей средневековой и в особенности ренессансной культуре — у Эразма Роттердамского, Франсуа Рабле, Томаса Мора. Позднее, у Вольтера, Свифта, Гете и многих других, ощущается явное или опосредованное влияние стиля, идей и смеха Лукиана.

  • 1 Аристофан . Указ. соч. С. 139.
  • 2 Лукиан . Собр. соч. Т. 2. С. 400.
  • 3 Там же. С. 151.
  • 4 Лукиан . Избр. С. 154.
  • 5 Там же. С. 125.
  • 6 Там же. С. 339.

Можно сказать, что Лукиан завершает историю развития как тео­ рии смеха, так и высокой культуры античности в целом. В известных словах по поводу иронии истории молодой Маркс упоминает Лукиа - на: «…последний фазис всемирно - исторической формы есть ее коме­ дия; богам Греции, однажды уже трагически раненным насмерть в „Прометее прикованном“ Эсхила, пришлось еще раз комически уме­ реть в „Разговорах“ Лукиана» 1.

Резюме

•  На всем протяжении античности проблема природы и особенно­ стей смеха была в центре внимания философской мысли. Интерес к проблеме комического проявляли практически все выдающиеся мыс­ лители как Древней Греции, так и Древнего Рима. За этот период было высказано множество идей и сделано огромное количество на­ блюдений, предопределивших дальнейшее развитие теории смеха. Первая известная попытка определения сущности смеха Демокритом представляла объект смеха как нечто мнимосущее. Из этого онтоло­ гического толкования затем развертываются гносеологические ( разоб­лаченная иллюзия ), этико - аксиологические ( завышенная самооценка ), эстетические ( мнимотрагическое ), риторические ( несоответствие фор­ мы содержанию ) определения и трактовки смешного. Особое значе­ ние для теории смеха имеет наблюдение Аристотеля: «Из всех живых существ смех свойственен только человеку», — которое лежит в одной плоскости с его знаменитым определением человека как « ^ coov 7 io ^ itikov » и задает смех в качестве фундаментальной и извечной про­ блемы философского знания.

•  К классическому периоду складываются две во многом проти­ воположные системы взглядов на смех. Первая из них, представлен­ ная Демокритом, Аристофаном, Лукианом, трактует смех как цельное мировоззрение, дополняющее серьезный взгляд на мир. Комическое в их интерпретации выставляет на общее обозрение несовершенство мира и призывает к его изменению. Вторая линия, представленная Плато­ ном, Аристотелем, Цицероном, Квинтилианом, трактует смех в более рациональном ключе. Они видят сущность комизма в «безболезнен­ ной ошибке», «небезобразно поданном безобразном» и т. д., пытаясь ограничить смех сферой отдыха и развлечения. Обе традиции схо­ дятся в признании значительности роли смеха в общественной жизни, однако в силу различных социальных предпочтений или приветству­ ют его социально - критическую направленность ( Демокрит, Аристо­ фан, Лукиан как приверженцы демократии ), или опасаются его дест­ руктивной роли ( Платон, Аристотель и другие как поборники строго­ го иерархического устройства ).

•  Традиции Демокрита свойствен ряд определенных характерных черт. Прежде всего это взгляд на смех как на корректив статич­ ной серьезности и, следовательно, как на феномен, восстанавливаю­ щий цельность взглядов на окружающий мир. Подобный взгляд име­ет корни в мифологическом мировоззрении, в котором смех был сак­ ральным, необходимым, диалектически и диалогически значимым ком­ понентом. От этой традиции «традиция Демокрита» унаследовала определенную, «санкционированную свыше» вольность в выражении взглядов и свободу слова.

  • Маркс К . Соч.: В 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. М., 1955. Т. 1. С. 418.

Сатирики, комедиографы, отчасти филосо­ фы - киники выполняли социально - критическую функцию в античном обществе, обличая власть и «бичуя нравы». Критика «традиции Демокрита», тем не менее, не являлась негативной, только отрицаю­ щей — она проводилась с точки зрения идеального общественного устройства; не случайно, что практически у всех представителей на­ правления можно найти яркие примеры социально - утопического мыш­ ления. В соответствии с серьезностью поставленной цели и традици­ ями мифологического синкретизма, соединяющего смешное и серьез­ ное, смех понимается как важное, радикальное и действенное средство решения социальных проблем ( принцип G 7 rau 5 oys ^ oiov — серьезно - смехового ).

•  «Традиция Платона» представляет рациональную попытку объяснения проблем комического. В отличие от Демокрита с его мифологическим синкретизмом Платон и его последователи четко разграничивают смешное и серьезное, а также пытаются рациональ­ но разделить сам феномен смеха на «развлекательный» и «на­ смешливый». Для этого направления характерно в большей или мень­ шей степени выраженное неприятие насмешки и сатиры как явлений, подрывающих общественные устои. «Допустимый» смех очищается от признаков сатиры, грубой телесности, иррациональности; ему от­водится малозначимая сфера развлечения и релаксации, строго от­ граниченная этическими и социально - политическими нормами и за­ претами. Необходимо отметить, что теории Платона, Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана и других более абстрактны, чем основанные на практике теории «традиции Демокрита». Неслучайно Платон и его последователи практически никогда не пользуются средствами комического в своих произведениях; исключением является только Цицерон, который, правда, признает, что его остроты часто нарушают этические и социальные границы, обоснованные собственной теори­ ей.

•  С развитием античной культуры теоретические экспозиции в теорию смеха претерпели определенную эволюцию. В меньшей степени это относится к «традиции Демокрита». Во - первых, теоретическая составляющая играла у Аристофана, Лукиана и других подчинен­ ную роль и, как следствие, недостаточно четко проработана и менее разнообразна. Во - вторых, «традиция Демокрита» опирается на древ­ ние традиции смеховой вольности, т. е. в значительной мере ретроспек­ тивна и традиционна ( так, Аристофан вспоминает «золотой век» афинской демократии, а Лукиан — классическую древность ). На прак­ тике тем не менее произошла некоторая редукция, отход от преиму­ щественной цельности смеха Аристофана к более четко проявляющей­ся сатире, иронии, сарказму, пародии у Лукиана. Такая частичная раци­ онализация, впрочем, с необходимостью соответствовала духу изме­ нившейся эпохи. При этом в отношении «традиции Платона» рациона­ лизация проявляется намного более ярко. Деление смеха на развлека­ тельный и насмешливый превращается в деление на десятки разно­ видностей комического у Цицерона и Квинтилиана. Фокус исследова­ ния смещается от описания природы смеха как такового к определению его границ — от преимущественно этических до соци­ альных. Одновременно с угасанием античной цивилизации все более явно выделяются социальные ограничения, предъявляемые ко­ мическому, — вплоть до запрета Квинтилиана смеяться над всеми крупными социальными группами.

6. Две традиции, описанные выше, во многом противоположны. Однако логический принцип « tertium non datur » с таким объектом исследования, как смех, не работает. Толкования смеха в трактовке «традиций Платона» не в состоянии описать насмешливый, сатириче­ский смех ( в определениях Платона и Аристотеля ), непристойный, об­рядовый смех ( в дефиниции Цицерона ). С другой стороны, экскурсы в теорию смеха, сделанные Аристофаном и Лукианом, неприемлемы для случаев, связанных с радостным смехом, смехом - отдыхом, смехом - раз­ влечением ( игра слов, мягкий юмор и т. д.). Таким образом, для цело­ стного, объемного представления о смехе в античности необходимо учитывать обе предложенные традиции.

§ 2. Западно - европейские теории смеха

Т . Гоббс . — И . Кант . — Жан - Поль . — Г . Гегель . —

К . Маркс и Ф . Энгельс . — А . Шопенгауэр . — Г . Спенсер . —

А . Бергсон . — З . Фрейд . —А . Кестлер

Эпоха Средневековья, сменившая античность, характеризуется рез­ ким неприятием смешного. Из официальной культуры и сферы теоре­ тических обобщений смех уходит в культуру неподцензурную, народ­ ную, названную Михаилом Бахтиным «карнавальной» 1. Немногочис­ ленные высказывания о смехе носят, как правило, отрицательный ха­рактер; исключением, подтверждающим правило, служат схоластиче­ ские определения человека как animal ridens , бывшие, впрочем, не признанием значимости смеха как такового, а скорее признанием ав­ торитета аристотелевской традиции.

Новых и оригинальных теорий смеха не появилось и в эпоху Возрождения. Ренессансная эстетика возвращается к концепциям Ари­ стотеля, Платона и неоплатоников, Цицерона и Квинтилиана. Меди­ цина говорит о целебной силе смеха, опираясь на учения Гиппокра­ та и Галена, например врач Лоран Жубер — автор двух трактатов о смехе и учитель Франсуа Рабле. Возрождение, впрочем, предло­жило вместо оригинальных теорий оригинальную «смеховую» ли­тературу в виде произведений Шекспира, Боккаччо, Рабле и др. Во многом именно эта литература, отразив все многообразие эпохи, кардинально поменяла отношение Европы к проблемам комического.

  • 1 См.: Бахтин М . М . Указ. соч.

Начиная с Х VII века смех вновь находится в фокусе исследова­ния: о нем упоминают Рене Декарт, Фрэнсис Бэкон, Томас Гоббс и др. Новый всплеск теорий предлагает немецкая классическая фило­ софия, прежде всего Иммануил Кант и Георг Гегель. К концу Х I Х ве­ ка проблемами смеха близко занимается иррационалистическая фи­ лософия — Артур Шопенгауэр, Фридрих Ницше, Анри Бергсон, Зиг­мунд Фрейд. Новыми теориями смеха отмечен и конец ХХ — нача­ло ХХ I века, что говорит об интересе к проблеме и достаточном количестве вновь накопленного и частично разработанного эмпири­ ческого материала, который может вывести исследования на качествен­ но новый уровень.

Количество теорий комического, предложенных западной фило­ софией Х VII — ХХ веков, велико и даже беглый их обзор будет чрезвычайно объемным. Задачу несколько облегчает то, что большая часть этих теорий развивает или дополняет идеи наиболее влиятель­ных предшественников. Соответственно в данном параграфе предпо­лагается рассмотреть только те концепции комического, которые ока­ зали основополагающее влияние на современное понимание смеха. Это теории Томаса Гоббса, Иммануила Канта, Жан - Поля, Георга Ге­ геля, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, Артура Шопенгауэра, Гер­ берта Спенсера, Анри Бергсона, Зигмунда Фрейда и Артура Кестле - ра.

Т . Гоббс . Томас Гоббс (1588 — 1679 гг.) является одним из известнейших теоретиков смеха Нового времени и автором первой наиболее влиятельной после античности концепции смешного. Свои суждения он представил в трактате «Левиафан» ( глава VI), а также в работах «О человеческой природе» ( глава I Х ) и «Основ философии» (II и III части ).

Разрабатывая известную концепцию « bellum omnia contra omnes » ( «войны всех против всех» ), Гоббс приходит к выводу, что борьба, выражающаяся в соперничестве, жажде славы и т. д., выступает изна­ чальным, естественным состоянием человека. В механизмах этой борь­ бы автор ищет субстраты для различных чувств и эмоций, в том числе для смеха. Механизм, лежащий в основе смеха, «страсть, которую не имеет имени», Гоббс называет « sudden glory » ( «внезапной сла­ вой» ). «Внезапная слава, — пишет Гоббс, — есть страсть, производя­ щая те гримасы, которые называются смехом. Она вызывается у людей или каким - нибудь их собственным неожиданным действием, кото­ рое им понравилось, или восприятием какого - либо недостатка или уродства у другого, по сравнению с чем они сами неожиданно возвы­ шаются в собственных глазах» 1.

В определении Гоббса особенно важно отметить, что истоки смеш­ ного он видит в субъективных переживаниях человека. Можно ска­ зать, что у него осуществляется решительный поворот теории от объекта смеха к личности смеющегося. Подобный поворот в целом соответ­ ствует духу философии Х VII века; отдельные элементы его можно наблюдать в пассажах о смехе Рене Декарта 2 (1596 - 1650 гг.) и Бенедикта Спинозы 3 (1632 -1677 гг.), однако именно Гоббс первым представил полную и наиболее цельную субъективистскую концепцию комического, которая имеет множество последователей и до сих пор представляет одну из магистральных линий в исследовании смеха.

Центральным моментом концепции является тезис о чувстве пре­ восходства, лежащем в основе смеха. «Страсть смеха есть ни что иное, как внезапное чувство тщеславия, возникающее в нас под влиянием неожиданного представления о каких - нибудь наших личных преиму­ ществах и сравнения последних со слабостями, которые мы замечаем в данный момент в других людях или которые нам самим были свой­ ственны в прежнее время» 4, — полагает Гоббс. При этом он принципи­ ально не разделяет радостный смех и насмешку ( как, например, Арис­ тотель ) и считает, что всякая радость, проявляющаяся в смехе, отра­ жает чувство собственного превосходства.

Именно с этой позиции рассматривается роль смеха в обществен­ ных отношениях. Выделяя различные сферы социальной деятельно­ сти, способствующие объединению людей в группы, Гоббс особо отме­ чает «сферу развлечения и веселья» 5. Здесь человек посредством смеха старается возвыситься в своих глазах и глазах группы, часто унижая других и демонстрируя их слабость. Таким образом, смех является механизмом, способствующим достижению более высокого статуса в социальной группе и обществе в целом.

Тщеславие и чувство превосходства, лежащие в основе смеха, обусловливают этические взгляды Гоббса на него. «Эта страсть, — пишет он в «Левиафане», — свойственна по большей части тем лю­ дям, которые сознают, что у них очень мало способностей, и вы­нуждены для сохранения уважения к себе замечать недостатки у других людей. Вот почему много смеяться над недостатками других есть признак малодушия. Ибо людям, обладающим душевным величием, свойственно помогать другим и избавлять их от насмешек, а себя сравнивать лишь с наиболее способными» 1. Можно отметить, что этические взгляды Гоббса на смех, с одной стороны, ретроспе­ктивно связаны с идеями античной «линии Платона», а с другой — во многом предвосхищают некоторые позднейшие теории, прежде всего концепцию комплекса неполноценности Альфреда Адлера (1870 — 1937).

  • 1 Гоббс Т . Соч.: В 2 т. М., 1991. Т. 2. С. 43 — 44.
  • 2 См.: Декарт Р . Соч.: В 3 т. Казань, 1914. Т. 1. С. 180.
  • 3 См.: Спиноза Б . Этика. СПб., 2001. С. 222, 279.
  • 4 Гоббс Т . Указ. соч. С. 547.
  • 5 Там же. С. 286.

Одним из ключевых моментов в теории Гоббса является требова­ ние неожиданности — уже в дефиниции смех назван именно внезап­ ной славой. Момент неожиданности учитывался уже в риторически ориентированных теориях Цицерона и Квинтилиана. Гоббс впервые перенес его из сферы частных требований в сферу необходимых усло­ вий смеха, рассуждая, что шутка, рассказанная дважды, не вызывает смеха так же, как и хорошо известные недостатки близких людей. После Гоббса момент неожиданности рассматривается как необходи­ мое условие смеха в ряде различных теорий.

Концепция Гоббса повлияла на целый ряд позднейших теорий смеха. Так, например, Стендаль в главе «Смех» труда «Расин и Шек­ спир», полностью воспроизводя теорию Гоббса, пишет, что для того, чтобы смеяться: «…мы должны отчетливо увидеть наше превосход­ ство над другими… показанное неожиданным для нас образом» 2. Последователями Гоббса в ряде положений о смехе также являются Джон Эддисон, Александр Бейн, Карл Юберхорст, Уилсон Уоллис, Альберт Рапп, Чарльз Грюнер, Карл Гроос и др. 3

Оригинальных концепций, сопоставимых с учением Гоббса на всем протяжении Х VIII века, создано не было, хотя определенное внимание смеху уделяли Жан - Жак Руссо (1712 — 1778), Шарль Монтескье (1689 — 1755), Вольтер (1694 — 1778) и др. Поворот в теории коми­ ческого намечается в конце эпохи Просвещения: начиная с Канта фи­ лософия все чаще обращается к феномену смеха.

И . Кант . Основоположник немецкой классической философии Иммануил Кант (1724 – 1804) считал смех достаточно важным фено­ меном человеческой жизни. Показательно, в частности, его высказыва­ ние о том, что «провидение дало людям для утешения в их скорбях три вещи: надежду, сон и смех» 4.

Понятие смеха Кант рассматривает в «Критике способности суж­ дения», где дает ему следующее определение: «Смех есть аффект от внезапного превращения напряженного ожидания в ничто» 1.

  • 1 Гоббс Т . Указ. соч. С. 44.
  • 2 Стендаль . Собр. соч.: В 15 т. М., 1959. Т. 7. С. 18.
  • 3 См.: Addison J. The Spectator: In 2 vol. Oxford, 1965. Vol. 2. P. 465 — 466; Bain A. The Emotions and the Will. L., 1859; Ueberhorst K . Das Komische. Leipzig, 1896; Wallis W. Why Do We Laugh? // The Scientific Monthly. 1922. Vol. 15. P. 343 — 347; Rapp A. A Phylogenetic Theory of Wit and Humor// Journal of Social Psychology. 1949. № 30. Р. 31 — 86; Gruner Ch. Understanding Laughter. Chicago, 1978; Гроос К . Введение в эстетику. Харьков, 1899.
  • 4 Кант И . Собр. соч.: В 6 т. М., 1966. Т. 5. С. 353. О сне и надежде ранее говорил Вольтер; Кант добавляет к этому «списку утешений» смех.

Так, к примеру, рассказ о человеке, который поседел от горя за ночь, не вызо­ вет смеха. Однако, если будет сказано, что за ночь поседел его парик, это произведет несомненный комический эффект, поскольку ситуация будет восприниматься как нереальная, иллюзорная ( превращенная в ничто ). С этой точки зрения смех эпистемологичен — он является следствием разрушения иллюзий, а кантовская теория комического, как и у Гоббса, делает акцент на субъективных моментах. Рассудок в смехе играет основную роль, затем в игру идей вовлекается тело. В этом отношении Кант противопоставляет смеху музыку, где уже те­ лесные ощущения вызывают последующую игру идей.

Объектом смеха Кант считает некую несообразность: «Во всем, что вызывает веселый неудержимый смех, должно быть нечто неле­ пое ( в чем, следовательно, рассудок сам по себе не может находить никакого удовольствия ) » 2. Рассудочное удовольствие от смеха объяс­ няется удовольствием от разоблачения этой нелепости и иллюзорно­ сти.

Важно отметить и то, что, признавая роль смеха в разоблачении противоречий, Кант не придает ему какого - либо революционного зна­ чения. Функция смеха является скорее функцией примирения про­тиворечий: «На того, над кем я смеюсь, я уже не могу сердиться даже в том случае, если он причиняет мне вред» 3.

Идеи Канта далее широко разрабатывались в немецкой класси­ческой философии. Центральные элементы его теории смеха были восприняты Георгом Гегелем, видоизмененная концепция «перехода в ничто» отображена в теориях Герберта Спенсера ( «нисходящая несо­ образность» ), Жан - Поля ( «переход к ничтожному» ) и т. д.

Жан - Поль . Жан - Поль ( Иоганн Пауль Фридрих Рихтер (1763 — 1823)) — известный писатель и мыслитель эпохи немецкого романтизма. Центром его философских и эстетических воззрений является проблема комического, наиболее подробно рассмотренная в работе «Приготовительная школа эстетики».

Жан - Поль прекрасно знает теории смеха Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана, Гоббса, Канта, однако считает их недостаточными для описания комического. Более того, в начале экскурса в теорию он сомневается в возможности любого адекватного и точного определе­ния смеха: «Смешное испокон веков не желало укладываться в опре­ деления философов, — если только не против своей воли, — просто потому, что чувство смешного принимает столько всяких обликов, сколь­ ко есть на свете невидали; среди всех чувств у него одного — неисчер­паемый материал, равный числу кривых линий» 4. Подобная методоло­ гическая установка, однако, не обозначает капитуляции перед объектом исследования: хотя Жан - Поль не ставит смеху четких теорети­ ческих границ, но, рассматривая вполне конкретные его проявления, он приходит ко многим доказательным и вполне объективным заклю­ чениям.

  • 1 Кант И . Указ. соч. С. 352.
  • 2 Там же.
  • 3 Там же. С. 216.
  • 4 Жан - Поль . Приготовительная школа эстетики. М., 1981. С. 128.

Анализ смеха Жан - Поль начинает a contrario — с выбора его антитезы; смеху он противопоставляет возвышенное. «Бесконечно - великому, пробуждающему восхищение, необходимо противостоит та­ кое же малое, — пишет он, — оно вызывает противоположное чув - ство» 1. Выражением этого «бесконечно - малого», по мнению мыслите­ ля, является ничтожное, конкретно выступающее как заблуждение, глу­ пость, безрассудство. Здесь подчеркиваются рационалистические корни смешного, ограничивающие его царством рассудка. В смешном Жан - Поль видит сочетание двух видов противоречия: объективного кон­ траста ( между устремлением объекта смеха и реальным положением дел ) и субъективного контраста ( между знаниями субъекта и объекта смеха ). Так, Санчо висит всю ночь над неглубокой ямой, полагая, что под ним — пропасть; это скорее говорит о его рассудительности — было бы глупо рискнуть и разбиться, не имея истинной информации о положении вещей. Налицо объективный контраст, который еще не может вызвать смеха. Нелепость ситуации проявляется только тогда, когда мы ставим «знающих» себя на место «незнающего» Санчо — подоб­ ная субъективная подстановка ( субъективный контраст ) и рождает смех 2. Таким образом, хотя и опираясь на объективное положение, смех рождается и существует только в субъекте.

На основании этих рассуждений Жан - Поль создает оригиналь­ ную типологию смешного. Собственно в сферу смешного входят иро­ ния и юмор. Ирония является выражением объективного контраста, скрывающего за собой субъективность. Так, ироничными будут рас­ суждения о мудрости Санчо из предыдущего примера при условии, что рассказчику известно истинное положение вещей. Юмор в свою очередь опирается на субъективный контраст; соответственно юмори­ стичным будет рассказ, явно показывающий комичность ситуации с точки зрения знания субъекта. Достаточно близко к сфере смешного стоит сатира . Она появляется при условии перехода из царства рассудка в сферу морали. Здесь «бесконечно - малое», ничтожное, лежащее в основе смеха, выступает не заблуждением, а пороком или злом и вызывает уже не удовольствие, а негодование; смех перестает быть смехом — он транс­ формируется в осмеяние и моральное неодобрение.

Центральное место в своей концепции Жан - Поль отводит юмору. Юмор в широком смысле глобален и сопоставим по значению с философской иронией романтиков. Это творческий динамический принцип, основанный на свободе, способный преодолевать все конечное и относительное с точки зрения бесконечности. В отличие от иронии он не отрицает конечных вещей, а подводит все под единый числитель бесконечности, связывая воедино антитезы жизни и различные ее сфе­ ры. Юмор — признак самой жизни в ее развитии, движении, переломах и конфликтах, противостоящий всякой статике и теоретизированию.

  • 1 Жан - Поль. Указ. соч. С. 134.
  • 2 Там же. С. 135. Пример позаимствован Жан - Полем у Г. Хоума ( см.: Хоум Г . Основания критики. М., 1977. С. 191) и повторяется в большинстве современных исследований по проблемам комического. Интересным представляется то, что на са­ мом деле такого эпизода у Сервантеса нет: здесь смешиваются мотивы двух разных сцен ( Там же. С. 423).

С этой точки зрения теорию Жан - Поля можно назвать юмористи­ческой — она полна динамики мысли и творческих находок, но также противоречий и недоговоренностей. Смех постоянно ускользает от определений, не отвечая на вопросы, а многократно умножая сами эти вопросы. Более склонный к определенности Артур Шопенгауэр заме­ чает по поводу жан - полевских пассажей: «Объяснения вроде того, что „юмор есть взаимопроникновение конечного и бесконечного“, служат только доказательством полнейшей неспособности к мышлению тех, кто может довольствоваться такой пустой риторикой» 1. Упрек отчасти справедлив — теоретические положения Жан - Поля трудно, а иногда и невозможно структурировать и непротиворечиво изложить. Однако свободные от необходимости теоретизирования фантазия и интуиция Жан - Поля вполне компенсируют эти недостатки. В «Приготовитель­ ной школе» «мимоходом» намечены практически все основные пункты, центральные для теорий смеха ХХ века: возможность смеха только над человеком, связь остроумия с интуицией, взаимоотношения смеха и игры, разделение смеха на разумный и физический, универсальность, двойственность, полифонизм и динамизм юмора и т. д. Влияние кон­ цепции мыслителя можно заметить практически у всех позднейших исследователей смеха, не исключая и самого Шопенгауэра. Наиболее значительными последователями Жан - Поля в ряде положений теории смеха являются Карл Вильгельм Фердинанд Зольгер, Теодор Липпс и др. 2

Г . Гегель . Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770 – 1831) ви­ дит в смехе «нечто в себе ничтожное», мнимую субстанциональность и момент перехода разлагающейся в себе претензии на бытие в свою противоположность. «…В отношении смеха, — пишет он, — мы знаем, что он вызывается противоречием, непосредственно обнаруживающимся вследствие того, что нечто сразу превращается в свою противополож­ ность, следственно, в непосредственно само себя уничтожающее» 3. Таким образом, Гегель, как и Кант до него, видит в смехе разоблачение иллю­ зий, однако основной акцент у него смещается от субъекта к объекту, от гносеологии к онтологии смеха.

Смех, согласно Гегелю, очищает общество прежде всего от отжив­ ших идей, которые пытаются придать себе видимость величия. Так, например, божественное и нравственное не могут быть объектами смеха, а лицемерие и испорченность, прикрывающиеся идеей святости и мо­ ральности, с необходимостью вызовут смех.

  • 1 Шопенгауэр А . Собр. соч.: В 6 т. М., 2001. Т. 2. С. 83.
  • 2 См.: Зольгер К .- В .- Ф . Эрвин. Четыре диалога. М., 1978; Lipps T. Komic und Humor. Hamburg, 1898.
  • 3 Гегель Г . Энциклопедия философских наук: В 3 т. М., 1977. Т. 3. С. 122.

Гегель отмечает, что всплеск комического отношения к миру ( ото­ браженный у Аристофана, Лукиана и др.) происходит на фоне эпо­ хальных переломов в жизни общества. Развитие противоречий любой эпохи отображается в трагедии ( Гегель понимает трагическое как ан­ титезу комического ), где реально существующее субстанциональное начало заявляет о себе в полной мере; гибель эпохи отмечается вспыш­ кой комического, и при этом разоблачается уже мнимая субстанцио­ нальность изжившей себя идеи.

Теория Гегеля в дальнейшем разрабатывалась его последователя­ ми, наиболее известным из которых был Фридрих Теодор Фишер, соединивший теорию Гегеля и отдельные элементы концепции Жан - Поля 1. Некоторые положения Гегеля, касающиеся иронии истории, использовались также Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом.

К . Маркс и Ф . Энгельс . Карл Маркс (1818 — 1883) и Фрид­ рих Энгельс (1820 — 1895) не ставили своей задачей создание теории комического; тем не менее замечания, касающиеся иронии, юмора, са­ тиры, сарказма и т. д., встречаются практически во всех их работах 2.

Комическое Маркс и Энгельс видят не только в процессе субъек­ тивной рефлексии, но прежде всего в объективном ходе человеческой истории. Здесь несомненным является влияние Гегеля: однако в от­личие от идеалистических представлений последнего о развертыва­ нии мирового Духа философы пытаются вывести комическое из объек­ тивных законов общественного развития. Смех, согласно Марксу и Энгельсу, глубоко историчен. «Что значат крохи нашего остро­умия, — пишет Энгельс, — по сравнению с потрясающим юмором, который прокладывает себе путь в историческом развитии ! » 3. Иро­ния истории, ее остроумие и сатира проявляются как противоречие желаний, деятельности и иллюзий субъекта объективным законам раз­ вития общества. «Почему таков ход истории ? — спрашивает Маркс. — Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым» 4.

Показательны в этом отношении слова Маркса из «Предисловия ко второму изданию „Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта“», где, в частности, говорится, что «сатира и юмор наряду с историческим исследованием и критикой навсегда покончили с наполеоновской ле - гендой» 5. Симптоматично уже само соположение комического и ис­ торического исследований: как первое, так и второе показывает закономерности исторического развития и их несоответствие иллюзор­ ным притязаниям ( в данном случае — Луи Бонапарта ) на изменение естественного хода истории.

  • 1 См.: Vischer F. Aesthetik oder Wissenschaft das Schonen. Leipzig, 1846.
  • 2 Серьезную попытку достаточно верифицируемой реконструкции теоретических взглядов Маркса и Энгельса на категорию комического предпринимает Б. Г. Лукья­ нов. См.: Лукьянов Б . Г . По законам красоты. М., 1988.
  • 3 Маркс К . Соч. Т. 38. С. 338.
  • 4 Там же. Т. 1. С. 418.
  • 5 Там же. Т. 16. С. 375.

Следует также отметить тезис о признании огромной разруши­ тельной роли смеха: комическое вскрывает социальные противоречия и наглядно показывает общественному сознанию нежизнеспособ­ ность идеалов. Неслучайно гибель социально - экономической форма­ ции сопровождается всплеском смеха. Можно сказать, что этот смех есть своеобразный механизм погребения отживших социальных форм.

Размышления Маркса и Энгельса о комическом оказали значи­ тельное влияние на отечественную теорию смеха ХХ века и некото­ рые зарубежные ( в основном неомарксистские ) теории. Особенно это касается тезиса о разрушающем, сатирическом смехе.

А . Шопенгауэр . Крупнейший представитель немецкой неклас­сической философии Артур Шопенгауэр (1788 – 1860) изложил теорию смеха в двух книгах своего основополагающего труда «Мир как воля и представление».

Как и Жан - Поль, Шопенгауэр отвергает предыдущие «бесчислен­ ные и бесплодные», по его мнению, попытки определить смех для того, чтобы «с чистого листа» дать «истинную теорию смешного и оконча­ тельно решить проблему» 1. Впрочем, как будет показано ниже, он ис­ пользует достаточно много идей своих предшественников.

«Смех, — полагает Шопенгауэр, — всегда возникает из неожидан­ ного осознания несовпадения между известным понятием и реальны­ ми объектами, которые в каком - то отношении мыслились в этом поня­ тии, и сам представляет собой лишь выражение этого несовпадения» 2. В определении присутствует как известная идея неожиданности ( То­ мас Гоббс ), так и совмещение концепции о несовпадении формы и содержания ( Цицерон ) и теории контрастов ( Жан - Поль ), перерабо­ танных Шопенгауэром в рамках собственной теории о реальности и представлении. Такое совмещение дает возможность представить бо­ лее логичную и менее противоречивую, чем у предшественников тео­ рию смеха.

Шопенгауэр делит область смешного на два вида. Первый, когда различные реальные объекты объединяются в едином понятии, он на­зывает остроумием . Показателен следующий пример остроумия, при­ водимый Шопенгауэром: король посмеялся над неким гасконцем, ко­торый был легко одет в холодную погоду, на что последний заметил: «Если бы вы одели то же, что и я, вы бы нашли это очень теплым». На вопрос о том, что же он одел, гасконец заявил: «Весь свой гардероб».

  • 1 «Доказывать их неправильность я считаю излишним, ибо всякий, кто попытается свести к ним конкретные случаи смешного, сейчас же ясно увидит, что для большинства из них эти теории недостаточны». Шопенгауэр А . Указ. соч. Т. 2. С. 75 — 76.
  • 2 Там же. Т. 1. С. 65.

В данном случае остроумным ответ делает подведение под единое понятие различных реальных объектов: необъятного гардероба коро­ ля и единственного летнего сюртука гасконца. Упрощенным, «неза­ конным» вариантом остроумия является каламбур . Используя ту же технику совмещения, каламбур объединяет уже не различные объек­ ты в одном понятии, а различные понятия в одном слове.

Следующий вид смешного подводит под имеющиеся понятия от­ личные от них реальные явления. Так, Дон - Кихот отождествляет ре­ альную жизнь с понятиями, извлеченными из рыцарских романов, по­ стоянно попадая в глупое положение: освобождает каторжников, же­лая освободить угнетенных и т. д. Соответственно второй вид смеш­ного называется глупостью . Разновидностью глупости является пе­дантизм как бесплодная и безжизненная приверженность сухим пра­ вилам, принципам, форме, манерам в ущерб творчеству и реальной жизни.

Глупость рассматривается прежде всего как социальное явление, характеризующее механизмы взаимодействия личности и общества. Глупость асоциальна из - за отсутствия гибкости в поведении человека, его непонимания многообразия и богатства реальных отношений. Наибольшую социальную опасность, однако, представляет педантизм, часто проявляющийся, по мнению Шопенгауэра, в сфере политики, на­ уки, морали. Педант, в ряде случаев обладающий большим количе­ ством знаний и непоколебимостью в своей правоте и вследствие этого приобретший власть и вес в обществе, переносит свои абстракции на реальную жизнь, получая катастрофические результаты; при этом пе­ дантичная глупость бывает настолько воинственной и самоуверенной, что переубедить подобного человека неспособны никакие реальные факты. Шопенгауэровская трактовка глупости имеет свои корни в античных концепциях; но у него более четко проявляется социальный аспект этого явления. В дальнейшем он будет всесторонне разрабо­ тан в концепции «автоматизма» Анри Бергсона применительно к сме­ ху в целом.

Шопенгауэр предложил также свою типологию смешного. Нечто преднамеренно смешное он называет шуткой. Шутка, которая скры­ вается за серьезностью, называется иронией. В свою очередь, если серьезное скрыто в шутке, проявляет себя юмор. В юморе перевеши­ вает субъективность, в иронии соответственно объективность: такое противопоставление, как нетрудно заметить, во многом восходит к Жан - Полю.

Можно сказать, что в наиболее общих чертах теория Шопенгауэра носит гносеологический характер; собственно говоря, она формально является составной частью главы о теории познания. Антитеза сме­ ха— серьезность понимается как соответствие реальности понятию о ней, то есть истинное знание. Смех, таким образом, вызывается или ложью, или заблуждением, или иллюзией и есть ни что иное, как разоблачение последних. В этом плане роль смеха в развитии человека и человечества для Шопенгауэра определена и достаточно зна­ чительна. Искренне смеясь, человек познает мир, преодолевая свои и чужие иллюзии, глупость, педантизм, возвышаясь при этом как в интеллектуальном, так и в нравственном отношении.

Г . Спенсер . Герберт Спенсер (1820 — 1903), английский фило­соф и социолог, один из основателей позитивизма, изложил свою теорию в эссе «Физиология смеха» 1. Исследование он начинает с доказательства тезиса, согласно которому любое нервное возбуж­ дение воплощается в определенных мышечных движениях. Такие дви­ жения, по его мнению, «направляются к известным социальным це­лям. Например, когда мы стараемся убежать от опасности или бо­ ремся из - за какого - нибудь удовлетворения» 2. Мышечные движения, составляющие смех, отличаются от всех других своей бесцельно­ стью; смех, таким образом, есть не более чем простая разрядка избыт­ ка нервного напряжения, рефлекс из ряда роскоши. При этом смех может быть связан с любыми сильными чувствами, в том числе отрицательными, как, например, смех сардонический и истерический.

Подобное объяснение, на взгляд философа, вполне применимо для смеха, который происходит от большой радости или страдания, но малопригодно для смеха, в котором основу составляет не чувство, а разум. В основании разумного смеха Спенсер, как и многие до него, видит противоречие, несообразность. Однако не всякое проти­ воречие вызывает смех. Проанализировав ряд примеров, Спенсер приходит к выводу, что «…смех естественно является только тогда, когда сознание неожиданно обращается от великого к мелкому, т. е. когда встречается то, что можно назвать нисходящей несообразно - стью» 3. Соответственно при восходящей несообразности, когда после чего - либо незначительного внезапно происходит нечто величественное, человек чувствует изумление. Это своеобразная ан­ титеза смеха, проявляющаяся не в возбуждении, а в расслаблении мускулов.

Прямым последователем Герберта Спенсера в теории смеха мож­ но назвать В. Менона, некоторые элементы этой теории были также использованы Т. Липпсом, Дж. Грегори 4 и др.

А . Бергсон . Французский философ - интуитивист Анри Бергсон (1859 — 1941) посвятил проблеме комического ряд статей ( журнал « Revue de France », 1899), которые затем были переработаны и объе­ динены в книгу «Смех».

Исследование начинается со ставшего традиционным предисло­ вия, постулирующего невозможность определения смеха. «Величайшие мыслители, начиная с Аристотеля, принимались за эту не столь уж трудную задачу, — пишет Бергсон, — а она все не поддается, вырывается, ускользает и снова встает как дерзкий вызов, бросаемый философской мысли» 1. Для того чтобы избежать ошибок и натяжек, философ ставит в качестве своей задачи не подведение смеха под строгие дефиниции, а знакомство с изменчивой стихией смешного во всех ее проявлениях.

  • 1 См.: Спенсер Г . Физиология смеха // Опыты научные, политические и фило­ софские. Минск, 1998. С. 799 — 811.
  • 2 Там же. С. 804.
  • 3 Там же. С. 809.
  • 4 См.: Menon V. K. A Theory of Laughter. L., 1931; Lipps T . Op. сit.; Gre g ory J. C . The Nature of Laughter. L., 1924.

Это знакомство Бергсон начинает с определения некоторых мо­ ментов, сопутствующих комическому. Во - первых, он полагает, что нет смешного вне человеческого. Если даже мы смеемся над животными или вещами, мы отмечаем схожесть животного или вещи с человеком либо человеческий каприз, придавший форму той или иной вещи. Во - вторых, смех сопровождается нечувствительностью . Такие чувства, как жалость, симпатия, негодование, страх «убивают» смех. Смеющийся должен испытывать равнодушие к объекту смеха, «кратковременную анестезию сердца», по выражению Бергсона. Третье, последнее и цен­ тральное условие смеха — его социальный характер. Собственно, дальнейшее рассмотрение смеха в большей степени соотносится с третьим условием.

«Смешное не может оценить тот, кто чувствует себя одиноким, — полагает Бергсон, — наш смех — это всегда смех той или иной груп­ пы» 2. Случайное соседство со смеющейся от души чужой компанией не вызывает желания смеяться; ситуация кардинально меняется, ког­ да человек является членом этой компании. Несложно заметить, что смех в театре тем громче, чем полнее зал; показательно и то, что шутки часто непереводимы с одного языка на другой, поскольку тес­ но связаны с культурой и нормами того или иного общества. На этом основании делается следующий вывод: «Чтобы понять смех, его не­ обходимо перенести в его естественную среду, каковой является об­ щество; в особенности же необходимо установить полезную функ­ цию смеха, каковая является функцией общественной... Смех должен иметь общественное значение» 3.

Причину смеха Бергсон видит в автоматизме , то есть в механич­ ности, косности, отсутствии гибкости. На подобной неловкости основа­ ны практически все виды комизма — от примитивного комизма паде­ ний ( человеку недостает гибкости, чтобы прервать автоматизм движе­ ния и обойти препятствие ) до общественно значимых ее проявлений. В последнем случае в комизме должно быть нечто, специфическим образом посягающее на жизнь общества, нарушающее законы его функ­ ционирования. При помощи смеха общество указывает на косность характера, ума, тела, то есть на те случаи, где человек неспособен опе­ ративно переключиться с одной социальной роли на другую или при­ способиться к изменившимся обстоятельствам. Смех, таким образом, является особого рода общественным жестом, пресекающим на­рушения естественного хода общественной жизни, он «сообщает гиб­ кость всему тому, что может остаться от механической косности на поверхности социального тела» 1. Основной функцией смеха, таким образом, является функция социальной коррекции и роль, которую он играет, направлена на исправление и совершенствование общества.

  • 1 Бергсон А . Смех. М., 1992. С. 10.
  • 2 Там же. С. 13.

Именно с Бергсона начинается всестороннее рассмотрение смеха как социального феномена, оказавшееся наиболее плодотворным в развитии теорий смеха. Подход его в дальнейшем разрабатывался и дополнялся французскими исследователями Ж. Дюма, Э. Дюпре - елем, Э. Обуэ, а также К. Краузе в Германии, С. Эдвардом в США и др. 2

З . Фрейд . Австрийский психолог и философ, основатель психо­ анализа Зигмунд Фрейд (1856 — 1939) посвятил проблеме смешного книгу «Остроумие и его отношение к бессознательному» 3. Многие аспекты этой работы не потеряли своей актуальности и сегодня; много­ численные ссылки на нее присутствуют практически во всех совре­менных исследованиях феномена смеха.

Исследование остроумия Фрейд начинает с попытки классифика­ ции его приемов. Таковых он выделяет три: сгущение , употребление одного и того же материала и двусмысленность с их различными модификациями 4. При сгущении сливаются два понятия. Фрейд в качестве одного из примеров приводит следующие слова из «Путевых картин» Генриха Гейне: «Я сидел рядом с Соломоном Ротшильдом, и он общался со мной как с равным, совершенно фамилльонерно» ( то есть настолько фамильярно, насколько это мог сделать миллионер ). Примером употребления одного и того же материала могут служить слова Сэмюеля Джонсона: «Он хвалил многих, на которых побоялся бы жениться, и женился на одной, которую, быть может, постеснялся бы хвалить». Здесь при помощи практически того же набора слов выра­ жению придается совершенно иной смысл. Фрейд также приводит следующий пример намека : «Упрямство — это одна из четырех ахил­лесов пят этого господина»; в данной фразе объект остроты прямо не назван ослом, но это намерение легко можно понять. И намек, и по­ вторение являются более усложненными вариантами сгущения: вме­ сто долгих объяснений смысл фразы проясняется в кратких или од­ нородных высказываниях. При этом удовольствие от остроты прямо зависит от экономии психической энергии, которая была бы затрачена на долгие объяснения смысла ситуации.

  • 1 Бергсон А . Указ. соч. С. 21.
  • 2 См.: Dumas G. Traite' de psychologie. Paris, 1923; Dupre'el E. Le problem sociologique du rire//Revue philosophique. 1928. P. 213 — 260; Aubouin E. Technique et psychologie du comique. Marseilles, 1948; Krause C. Humor der Antike. Bonn, 1948; Edward S. Functions of laughter // Psyche. 1926. P. 22 — 32.
  • 3 См.: Фрейд З . Остроумие и его отношение к бессознательному. СПб., 1997; См. также: Freud S. Humour // Complete Works: In 24 vol. L, 1974. Vol. 21. P. 159 — 166.
  • 4 См.: Фрейд З . Остроумие и его отношение к бессознательному. СПб., 1997. С. 42.

В следующем разделе Фрейд разбирает тенденции остроумия, на основании которых, по его мнению, можно выделить два рода острот: безобидные и тенденциозные . В первом случае острота не является направленной на что - либо конкретное и человек просто получает удовольствие от интеллектуальной игры. Второй случай более сло­ жен. Тенденциозные остроты обладают своими, более сложными ис­ точниками удовольствия и основаны на сексуальности, враждебности или святотатстве. Удовольствие, получаемое от остроты, здесь также связано с экономией, а именно экономией психической энергии, на­ правленной на подавление желаний, исполнение которых противоре­ чит социальным нормам. Если сверхсознательное противостоит от­ крытому проявлению сексуальных и враждебных инстинктов, то на­ пряженность разряжается символически. Механизм остроумия здесь близок к механизму сновидений, оговорок; некоторое отличие состоит в большей близости техники остроумия к области сознательного. В тенденциозном остроумии, а именно оно вызывает смех ( безобидное остроумие вызывает, как правило, улыбку ), проявляется специфиче­ ское стремление к разрушению социальных запретов.

Таким образом, основная социальная функция смеха — это функ­ ция разрядки. При этом, разрушая социальные табу, смех все же вы­ полняет позитивную роль в обществе, выступая в качестве косвенного и в некоторой степени санкционированного способа разрушения в отличие от непосредственного удовлетворения соответствующих асо­ циальных желаний.

В части работы, имеющей заголовок «Остроумие как социальный процесс», Фрейд пытается более подробно рассмотреть некоторые внутригрупповые взаимоотношения, необходимые для возникновения смеха. Исходным пунктом для него явился тот тезис, что «никто не может удовлетвориться созданием остроты для самого себя» 1. Нужен, во - первых, слушатель — только другой способен оценить удачную шутку. Посредством другого создатель остроты возвышается не толь­ко в собственных глазах, но и в глазах слушателя. Чем больше слуша­ телей оценили остроту, тем более объективно доказательство общего признания способностей острослова и его высокого интеллектуально­го статуса в группе. Тем не менее дихотомия создатель — слушатель не всегда является достаточной для смеха. Часто необходимо третье лицо — человек, на которого направлена сексуальная или враждеб­ ная агрессия. Этот человек может не присутствовать при разговоре, а просто подразумеваться, но в любом случае его существование высту­ пает важным условием смеха. В доказательство тезиса о трех лицах, необходимых для смеха, приводится тот факт, что очень часто два человека, обычно не склонные к шуткам друг над другом, кардиналь­ но меняют свое поведение при появлении третьего. Таким образом, уже в элементарных условиях, сопутствующих смеху, присутствует нечто из социальной сферы.

  • 1 Фрейд З . Указ. соч. С. 144.

В последней главе книги исследуются взаимоотношения остро­ умия и комического, различия между которыми кратко сформулиро­ ваны следующим образом: «Остроту создают, комическое находят» 1. Собственно комический смех Фрейд понимает как реакцию на нечто чрезмерное и нецелесообразное . В комическом смехе, таким образом, функция разрядки дополняется корректирующей функцией. Коми­ческое имеет ряд форм: от примитивных, «наивных» ( непредумыш­ленных ) до социально значимых. К последним Фрейд относит кари­ катуру, пародию, разоблачение, которые направлены против лиц и ве­щей, претендующих на авторитет и власть в наиболее общем смысле. Социально значимое комическое снижает нечто выдающееся в обще­ ственном мнении до обыденного уровня: «Тот, которого почитают за полубога, является все - таки таким же человеком как я и ты» 2. Смех в таком случае становится определенным коррективом идеологии, по­ могающим увидеть чрезмерность и нецелесообразность за прикрыти­ ем иллюзорного величия.

Психоаналитическая концепция смеха Фрейда в дальнейшем раз­ рабатывается Дж. Грейгом, Дж. Флагелом, П. Клайном и другими 3. Можно также отметить, что по количеству как последователей, так и критиков эта теория является наиболее дискутируемой и востребо­ванной на всем протяжении ХХ века.

А . Кестлер . Известный писатель, публицист и философ венгер­ ского происхождения Артур Кестлер (1905 – 1983) в труде «Акт творения» достаточно подробно рассматривает проблемы смешного и взаимоотношения юмора и творчества 4.

Творческий процесс, согласно Кестлеру, основан на так называе­ мой бисоциации ( bisociation ) идей. Под бисоциацией понимается фор­ мирование оригинальной связи между различными элементами двух ситуаций ( «ассоциативных контекстов» ), которая образует новое зна­ чение. Любая новая научная теория основана, по мнению Кестлера, на совмещении того, что ранее казалось несовместимым. Юмор, как и творчество, основан на процессе бисоциации. «Неожиданная бисоциа - ция события с двумя обычно несовместимыми матрицами, — пишет философ, — производит комический эффект при условии, что смею­ щийся находится в эмоциональном напряжении» 1.

  • 1 Фрейд З . Указ. соч. С. 183.
  • 2 Там же. С. 202.
  • 3 См.: Greig J.Y. T . The Psychology of Laughter and Comedy. L., 1923; Flugel J.C. Humor and Laughter // Handbook of Social Psychology. Reading Mass. 1954. P. 709 — 734; Kline P . The Psychoanalytic Theory of Humour and Laughter// Humour and Laughter: Theory, Research and Applications. L., 1976. P. 7 — 12.
  • 4 См.: Koestler A. The Act of Creation. N. Y., 1964. Idem . Humour and Wit // Encyclopedia Britannica. L., Vol. 9. P.5. 2000.

В качестве подтверждения того, что комизм рождается на соедине­ нии двух различных матриц, можно привести слова Оскара Уайльда: «Естественность — это поза» или «Холостяки ведут женатую жизнь, а женатые — холостую» и т. д. Матрица обыденного толкования здесь сталкивается с матрицей толкования неожиданного. Совмещение раз­ нородных матриц кажется неестественным и вызывает определенное интеллектуальное противодействие. Смех возникает как разрядка на­ пряжения, когда казавшееся несовместимым удается совместить, полу­ чив при этом новый смысл. Таким же образом рождается комический эффект в диалоге, где сталкиваются разные взгляды; из непонимания общающихся людей рождается общее комическое понимание ситуа­ ции. На мотиве общения «на разных языках», основан комизм в ряде произведений литературы: таковы, например, во всем противополож­ ные Дон - Кихот и Санчо Панса, которые комичны именно из - за посто­ янного контраста практичного и наивно - возвышенного.

Чувство юмора отображает, согласно Кестлеру, способность чело­века замечать точки соприкосновения разнородных понятий, реалий и совмещать их в единое суждение. В наиболее общем смысле это пока­ затель творческих способностей человека, позволяющих подняться над обыденностью, увидеть новые и неожиданные возможности в различ­ ных сферах общественной жизни, проявить гибкость и открытость в сложных ситуациях. Важнейшей функцией юмора для Кестлера, та­ ким образом, является функция творческая. Отдельные элементы кре­ ативной теории Кестлера разрабатывались в исследованиях Г. Мил - нера, А. Зива и др. 2

ХХ век предложил также множество других теорий смеха, рассмотрение которых чрезмерно расширило бы данную главу. Необ­ ходимо отметить, что большая их часть развивает или дополняет идеи предшественников, делая пересказ излишним. Тем не менее среди всего многообразия теорий важно отметить наиболее оригинальные или информативные. Это прежде всего фундаментальные работы Макса Истмена ( «Чувство юмора», 1921; «Наслаждение смехом», 1936), систематические исследования Ральфа Пиддингтона ( «Психология смеха», 1963), Анвера Зива ( «Личность и чувство юмора», 1984), Нор­ мана Холланда ( «Психология юмора», 1982), Карла Кушеля о соот­ ношении смеха и религии ( «Смех: теологические проблемы», 1994) и Барри Садерса, попытавшегося реконструировать историю отношения к смеху ( «Внезапная слава», 1995) и др. Оригинальное направление исследованиям придают современные постмодернистские и близкие к ним концепции, в частности теории Умберто Эко ( «Заметки на полях „Имени Розы“», 1983), Жиля Липовецки ( «Эра пустоты», 1983), Жан - Люка Нанси ( «Смех, присутствие», 1990), Маргарет Роуз ( «Пародия древняя, современная и постсовременная», 1993) и др. Список теорий может быть продолжен, тем более что интерес к смеху в западной науке в последние десятилетия возрастает.

  • 1 Koestler A . The Act of Creation. С. 51. В качестве дополнительных требований, необходимых для создания комического эффекта, Кестлер упоминает «нечувствитель­ ность» ( Бергсон ) и чувство превосходства ( Гоббс ).
  • 2 См.: Milner G. В . Homo Ridens: Towards a Semiotic Theory of Humour and Laughter // Semiotica. 1972. № 5. P. 9 — 30; Ziv A. Personality and Sense of Humor. N. Y., 1984.

Достаточно детальный обзор теорий комического от Платона до концепций начала шестидесятых годов XX века предпринят Ральфом Пиддингтоном ( «Психология смеха», 1963); в России этот обзор был дополнен Александром Луком ( «Юмор, остроумие, творчество», 1977). Критический разбор большинства ведущих теорий представлен польским исследователем Богданом Дземидоком ( «О комическом» 1, 1974), а также — в России — Мариной Рюминой ( «Тайна смеха, или Эстетика комического», 1998).

  • 1 Богдан Дземидок объединяет теории комического, полагая, что в основе всех предложенных наукой концепций лежит идея отклонения от нормы. См.: Дземидок Б . О комическом. М., 1974. С. 53.

Резюме

  1. В европейской культуре интерес к природе смеха возрождает­ ся в философии эпохи Ренессанса как реакция на средневековую агеластику. Связано это прежде всего с антропоцентризмом эпохи, ее жизнеутверждающим и оптимистическим характером, всесторонней секуляризацией культуры и общественной жизни. Среди других причин поворота философии к смеху можно назвать повышение интереса к классическому философскому, риторическому и литератур­ ному наследию Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана, Лукиана. Несом­ ненное позитивное влияние на этот процесс оказала ренессансная литература, представленная именами Франсуа Рабле, Джованни Бокач­ чо, Джефри Чосера, Уильяма Шекспира, Мигеля Сервантеса и предо­ ставившая богатейший материал для исследований природы и механиз­ мов смеха. Собственно Возрождение не предложило оригинальных теорий смешного, но оказало определяющее влияние на философию Нового времени.
  2. Начиная с Х VII века и заканчивая сегодняшним днем смех находится в фокусе пристального внимания философии. О смехе пишут практически все выдающиеся представители различных философских направлений от Декарта до современных постмодернистов. История теорий смеха предлагает различные трактовки: физиологические и психологические, этические, эстетические и социально - философские. Это, несомненно, говорит о глубине и постоянной актуальности объек­та исследования, находящегося в сфере пересечения различных наук, способного дать новый и оригинальный поворот мысли и еще более приблизиться к пониманию феноменов человека и общества.
  3. Важным моментом в развитии теории комического стал поиск истоков смешного в субъективных переживаниях и рассудке человека. Уже у Томаса Гоббса осуществляется решительный поворот теории от объекта смеха к личности смеющегося. Этот поворот в целом соответ­ ствует общефилософской традиции Нового времени с ее укорененно­ стью в картезианском cogito . Признание активности субъекта коми­ ческого дало исследованиям смеха новый импульс и позволило внести Стендалю, Иммануилу Канту и другим ряд важных предложений, ка­сающихся природы комического. Следующим шагом в теории смеха стала концепция субъективного и объективного контрастов Жан - Поля, наиболее адекватно локализовавшая комическое в сфере взаимодей­ ствия субъекта и объекта смешного. Большая часть важных замечаний в теориях Артура Шопенгауэра, Анри Бергсона и других, касающихся сущности смеха, основана на учете этого тезиса.
  4. Общей для практически всех теорий смешного, представленных западно - европейской философией, является идея, восходящая к Ари­ стотелю и постулирующая наличие в комическом специфического противоречия. Это может быть противоречие между собственными преимуществами и чужими слабостями ( Гоббс ), логическим и неле­ пым ( Кант ), величием и ничтожностью ( Жан - Поль, Спенсер ), основа­ тельностью и иллюзорностью ( Гегель, Маркс, Энгельс ), понятием и реальностью ( Шопенгауэр ), целью и средствами ( Фрейд ), живым и механистичным ( Бергсон ). Попытку свести эти разнородные опреде­ ления к единому знаменателю предпринял Богдан Дземидок, предло­ живший трактовку комического как реакции на явление, отклоняюще­ еся от нормы. Другой вариант объединения различных концепций — теория Артура Кестлера, усматривающая комизм в творческом соче­ тании разнородных матриц; при этом противоречивые матрицы могут принадлежать как к одной из сфер общественного сознания ( этиче­ ской, эстетической, идеологической и др.), так и сочетать различные сферы ( например, этическую и эстетическую ). Возможность нахожде­ ния подобных точек соприкосновения теорий смешного говорит как о внутреннем единстве исторического развития науки, так и об античной преемственности ( Аристотель, Цицерон ) и послеантичной западно­ европейской философской мысли.
  5. Западно - европейские исследователи смеха проделали значитель­ ную работу, определяя условия, необходимые для возникновения сме­ ха. В частности, указывается на необходимость ощущения чувства превосходства субъекта над объектом смеха; присутствие в комиче­ ском неожиданности ( Гоббс ); возможность смеяться только над чело­ веком и человеческим ( Жан - Поль, Бергсон ). В большинстве совре­ менных теорий смешного эти три элемента неизменно учитываются как необходимые и центральные условия смешного.
  6. Продолжается наметившаяся еще в античности редукция коми ческого. Все больше внимания уделяется не смеху как целостному явлению, а таким его разнопорядковым формам, как юмор, ирония, сатира, остроумие, гротеск, карикатура и пр. В этой тенденции выра­ жается, с одной стороны, рационализация философии, все более дробя­ щая объект исследования, а с другой — новый качественный уровень исследований, позволяющий глубже проникнуть в сущность различ­ ных проявлений смешного.
  7. В процессе развития теоретических представлений о смехе вни­ мание исследователей постепенно перемещается от эстетических и эти­ ческих дефиниций к серьезным попыткам рассмотреть общественную роль смешного и его социальные функции. Гоббс подчеркивает роль смеха в процессе самоутверждения человека в социальной группе и общественном мнении в целом. Шопенгауэр пишет о критической его функции, в том числе по отношению к таким социальным явлениям, как глупость и педантизм. Бергсон выделяет общую социально - кор­ ректирующую функцию смеха. Фрейд отмечает, что остроумие может успешно сублимировать желания, исполнение которых противоречит социальным нормам. Кестлер акцентирует креативное значение сме­ ха. Гегель, Маркс, Энгельс указывают на особый статус комического в социальной истории человечества, стремление смеха к «погребению отживших социальных форм».

§ 3. Отечественные теории смеха

В . Г . Белинский . — А . И . Герцен . — А . В . Луначарский . — М . М . Бахтин . — В . Я . Пропп . — Ю . Б . Борев . — Л . В . Карасев . — М . Т . Рюмина . — А . В . Дмитриев

Русская культура тесно связана с литературными комическими жанрами, прежде всего древнерусской сатирой, а также с классически­ ми сатирическими произведениями Х VIII столетия: А. Д. Кантемира, А. П. Сумарокова, Н. И. Новикова, Д. И. Фонвизина. Эта традиция воплотилась в горьком «смехе сквозь слезы» Н. В. Гоголя, негодова­ нии М. Е. Салтыкова - Щедрина, комизме Ф. М. Достоевского, тонком юморе А. П. Чехова, многообразии сатирических и юмористических произведений ХХ века. Можно с полным основанием сказать, что именно смеховые традиции были наиболее весомым вкладом Рос­сии в мировую литературу и культуру. Однако, как это ни пара­доксально, при всем богатстве комического материала вплоть до середины ХХ века в России не было серьезной теории смеха, сопо­ставимой по влиятельности с теориями Жан - Поля, А. Шопенгауэра, А. Бергсона и других представителей западно - европейской фило­ софии. Тем не менее даже те немногие высказывания и исследования, что существуют по данному вопросу в отечественной философии и эстетике, представляют несомненный интерес и способствуют более гибкому пониманию традиций духовной культуры России.

Интерес к смеху как к объекту исследования впервые наблюдается в Петровскую эпоху с ее «реформой веселья». Неслучайно первым теоретиком смеха можно считать Феофана Прокоповича, которого назы­ вали «устами Петра» 1. Некоторые разрозненные высказывания, посвя­щенные роли и значению смеха, встречаются у А. П. Сумарокова, Н. М. Карамзина и др. 2

XIX век представлен теориями комического В. Г. Белинского, Н. Г. Чернышевского, А. И. Герцена, которые продолжают традиции немецкой классической философии, прежде всего Гегеля. Широко известны теоретические обоснования смеха, сделанные некоторы­ ми практиками комического, в первую очередь Н. В. Гоголем и М. Е. Салтыковым - Щедриным.

XX век предлагает две фундаментальные традиции в теории ко­ мического. Первая из них, опирающаяся на русскую демократическую критику и наследие К. Маркса и Ф. Энгельса, описывает сущность смеха как сатирическую, социально - критическую, разрушающую. К этой традиции можно отнести работы А. В. Луначарского, Я. Е. Эль - сберга, Д. П. Николаева. На доказательстве утверждающих основа­ ний смеха построены работы другой традиции, представленной прежде всего М. М. Бахтиным и его последователями, Д. С. Лиха­ чевым, А. М. Панченко. Конец ХХ века предлагает также большую дифференциацию в теории смешного: появляются теории, концент­ рирующиеся на социологии смеха ( А. В. Дмитриев ), истории эстети­ ки ( М. Т. Рюмина ), онтологии ( Л. В. Карасев ) и др.

В данном параграфе предполагается рассмотреть теории, оказав­ шие значительное влияние на современное понимание смеха в отечественной гуманитарной науке ( В. Г. Белинский, А. И. Герцен, А. В. Луначарский, М. М. Бахтин, В. Я. Пропп, Ю. Б. Борев ) и наи­более интересные новейшие теории комического ( Л. В. Карасев, М. Т. Рюмина, А. В. Дмитриев ).

В . Г . Белинский . Литературный критик и философ западниче­ского направления Виссарион Григорьевич Белинский (1811 — 1848 гг.) в своем творчестве уделял достаточно большое внимание проблеме комического. В наиболее общих чертах его теория смеха близка к концепции Гегеля.

Суть комического Белинский усматривает в противоречии жизни с ее сущностью. Здесь можно выделить два аспекта: онтологический — объект смеха как мнимая субстанциональность и телеологический — несоответствие притязаний объекта смеха и естественного, целесооб­ разного развития жизни и истории. Источником комизма, таким обра­ зом, является сама жизнь, объективное положение вещей. Задача смеха — обнаружить нелепость и нецелесообразность явлений и показать их несоответствие здравому смыслу и требованиям справедливости.

  • 1 См.: Копаница Л . Н . Феофан Прокопович о природе смеха и формах ко­ мического // Вестн. Киев. ун - та. Литературоведение, языкознание. 1984. Вып. 26. С. 26 — 30.
  • 2 См.: Стенник Ю . В . Русская сатира Х VIII века. Л., 1985. С. 151; Берков П . Н . История русской комедии XVIII в. Л., 1977. 44

Настоящий этически и эстетически значимый смех, согласно Бе­ линскому, оценивает явления прежде всего социальные. Это, во - пер­ вых, явления регрессивные, противоречащие объективным законам общественного развития, и, во - вторых, явления социально незначимые, но претендующие на всеобщую значимость.

Цель смеха — исправление и улучшение общества. В комическом произведении «жизнь для того показывается нам такою, как она есть, чтобы навести нас на ясное созерцание жизни так, как она должна быть» 1. В таком понимании смех приобретает социально - этическое значение как механизм обострения и последующего разрешения противоречий сущего и должного в пользу последнего. Настоящая комедия, согласно Белинскому, «должна живописать несообразность жизни с целью, должна быть плодом горького негодования, возбуждаемого унижением человеческого достоинства, должна быть сарказмом, а не эпиграммою, судорожным хохотом, а не веселою усмешкою, должна быть написана желчью, а не разведенною солью, словом, обнимать жизнь в ее высшем значении, то есть в ее вечной борьбе между добром и злом, ненавистью и эгоизмом» 2.

Достаточно близкой к теории Белинского ( и, следовательно, Геге­ ля ) является трактовка смеха Н. Г. Чернышевским. Важно также от­ метить взаимовлияние концепций смеха В. Г. Белинского и Н. В. Го­ голя. «Ревизор», «Мертвые души» и другие произведения Гоголя вы­ ступают для Белинского практическим выражением социально значи­ мого смеха и источником важных уточнений и добавлений для теории комического. Критика Белинского в свою очередь значительно повли­ яла на гоголевскую трактовку смеха: «Я увидел, что в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная, зачем. Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеяния всеобщего» 3. Многие параллели можно заметить также между теориями Белинского и Герцена.

А . И . Герцен . Известный русский писатель, публицист и мысли­ тель Александр Иванович Герцен (1812 — 1870 гг.) в некоторых работах высказал ряд замечаний, касающихся смеха. Эти замечания не образуют стройной теории, тем не менее они оказали значительное влияние на большую часть отечественных концепций комического.

Русская культура, согласно Герцену, «зарождается в сатирах Фон­визина, чтобы завершиться горьким смехом Грибоедова, неумолимой иронией Гоголя и бесстрашным, безграничным отрицанием, провоз­ глашенным новой школой» 1. И все это время только «смех, это само­ бичевание, был нашим искуплением, единственным протестом, един­ ственным мщением, возможным для нас…» 2.

  • 1 Белинский В . Г . Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953 — 1956. Т. 5. С. 60.
  • 2 Там же. Т. 1. С. 50.
  • 3 Гоголь Н . В . Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 6. С. 211.

В 1858 году в редакцию «Колокола», журнала Герцена, пришло письмо, где этот смех критикуется как несерьезный, умаляющий значе­ ние борьбы народа за свои права. В ответном открытом письме Герцен объясняет свое понимание смеха.

Смех, прежде всего, понимается как действенное, общественно значимое орудие борьбы с ложными идеалами. «Смех — одно из самых сильных орудий против всего, что отжило и еще держится бог знает на чем, важной развалиной, мешая расти свежей жизни и пугая слабых. Повторяю, что предмет, о котором человек не может улыб­ нуться, не впадая в кощунство, не боясь угрызений совести, — фетиш, и человек подавлен им; он боится его смешать с рядовыми предмета - ми» 3.

По мнению мыслителя, смех историчен. Он полагает, что эпохи рабства и тотальной несвободы не знают смеха. Смех возникает толь­ ко в свободном и свободолюбивом обществе — в Афинах времен Ари­ стофана, в ренессансной Европе, освобожденной от средневекового догматизма. По этому поводу он высказывает известное замечание: «Написать историю смеха было бы чрезвычайно интересно» 4. Эти строки сделал эпиграфом к своей работе М. М. Бахтин; в свою оче­редь, для А. В. Луначарского эти слова послужили импульсом к написанию работ о социально - исторической роли смеха.

Герцен также подчеркивает важность уравнивающей функции сме­ ха. «Крепостные слуги лишены права улыбки в присутствии помещи­ ка. Одни ровные смеются над собой». Смех не признает никаких иерархий: он или совсем исчезает под давлением властной серьезно­ сти, или пытается снять видимость величия, нивелируя его до уровня обыденности. «Если низшим позволить смеяться при высших или если они не смогут удержаться от смеха, тогда прощай чинопочитание. За­ ставить улыбнуться над богом Аписом — значит расстричь его из священного сана в простые быки» 5.

Теория смеха Герцена, как и теории Белинского и Чернышевского, опирается прежде всего на исторический подход Гегеля. Герцен, однако, более радикален в понимании значения смеха в общественном разви­ тии; его идеи позднее широко использовались в советской теории сати­ ры.

А . В . Луначарский . Анатолий Васильевич Луначарский (1875 — 1933 гг.), советский общественный и государственный деятель, нарком просвещения в 1917 — 1929 гг., уделял смеху много внимания. В последние годы своей жизни он собирал материал для так и не напи­ санной книги «Социальная роль смеха». Некоторые предваритель­ ные замечания по поводу этой работы он высказал в выступлении на заседании Академии наук в 1930 году. В 1935 году это выступление было опубликовано в виде статьи «О смехе». Отдельные высказыва­ ния о смехе имеются и в других его сочинениях.

  • 1 Герцен А . И . О литературе. М., 1962. С. 472.
  • 2 Там же. С. 481.
  • 3 Там же. С. 367.
  • 4 Там же.
  • 5 Там же.

Луначарский считает смех чрезвычайно важной частью социаль­ ного процесса: «Стремление „просто смешить“ людей, безотноси­ тельно к каким бы то ни было социальным тенденциям, само по себе уже социальная тенденция» 1. Основная роль смеха, однако, в полной мере проявляется только на широком социально - классовом фоне. Здесь выделяются два аспекта его функционирования: «Смех представляет собой орудие, и очень серьезное орудие, социальной са­ модисциплины известного класса или давления известного класса на другие классы» 2. Таким образом, основная функция смеха есть функция корректирующая; смех — своеобразная форма бойкота, «об­ щественная кара», варьирующаяся от легкой насмешки над малозна­ чимым социальным злом до убийственного сарказма, уничтожающего противника.

Как и Гоббс, Луначарский подчеркивает агрессивные корни коми­ ческого: «прежде всего сам смеющийся должен быть убежден в ни­ чтожности своего противника; во - вторых, смех должен вызывать у того, на кого он направлен, пониженную самооценку и, в - третьих, на­ смешка должна быть убедительной в глазах свидетелей, вызвать их сочувствие к попытке сатирика разбить своего противника» 3. Третье требование также вводит социальные требования в дефиницию смеха.

Достаточно интересна идея о взаимоотношениях нового и старого, оригинального и известного в комическом: «…всякая новая идея, всякий новый факт, предмет вызывают в человеке повышение внимания. Все необычайное является для нас проблемой, беспокоит нас. Чтобы успокоиться, нам нужно свести это новое на уже знакомое, чтобы оно перестало быть чем - то загадочным, а поэто­му, возможно, опасным» 4. Этот пассаж объясняет, во - первых, состояние удовольствия от комического ( разрядка энергии, направ­ ленной на осмысление чего - либо необычного и беспокоящего нас ) и, во - вторых, «разоблачающую» роль смеха ( любое явление, претен­ дующее на величие и избранность, снижается до сферы обыденных, фамильярных отношений ).

Смех как разоблачение наилучшим образом проявляет себя в ис­ торической динамике . Луначарский, продолжая традицию Маркса и Энгельса, пишет: «…Можно сказать, что жизнь древних народов Востока, Греции, Рима, жизнь средних веков и эпохи Возрождения, Х VII, Х VIII вв., жизнь народов в эпоху капитализма, — что вся история проходила, волнуясь как море, и на гребнях волн этого моря всегда блистал смех. На протяжении всей истории непрестанно раздаются звуки смеха… Смех всегда был чрезвычайно важной частью обще­ственного процесса» 1.

  • 1 Луначарский А . В . О смехе // Советский фельетон. М., 1959. С. 439.
  • 2 Там же. С. 440.
  • 3 Там же. С. 441.
  • 4 Луначарский А . В . Собр. соч.: В 8 т. М., 1964. Т. 8. С. 81.

Идеи Луначарского во многом повлияли на позднейшую отече­ ственную теорию смеха, в особенности на теорию сатиры Я. Е. Эль - сберга, Д. П. Николаева, Б. М. Минчина и др. 2

М . М . Бахтин . Михаил Михайлович Бахтин (1895 — 1975 гг.), выдающийся русский философ и филолог, оказал огромное влияние как на отечественную, так и на западную теории смеха. К проблеме смеха он обращается в большинстве своих работ, но в наибо­ лее полном виде его философия смеха отражена в труде «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». Областью исследования Бахтина является народно - смеховая культу­ ра, воплощающая единый смеховой аспект мира в переплетении трех основных форм своего проявления: праздника, словесных смеховых произведений и фамильярно - площадной речи.

Праздничные, карнавальные формы народной жизни, санкциони­ рованные смехом, противостоят официальной церковной и религиоз­ ной культуре. Смех организует иной мир человеческой жизни, непод­ цензурный и подчиняющийся своим специфическим правилам, то есть принадлежащий к особой сфере бытия. «Карнавал не созерцают, — пишет Бахтин, — в нем живут»... Карнавальный смех, во - первых, всенароден, смеются все, это — смех «на миру»; во - вторых, он — универсален, он направлен на все и на всех ( в том числе и на самих участников карнавала ), весь мир представляется смешным, восприни­ мается и постигается в своем смеховом аспекте, в своей веселой отно­ сительности; в - третьих, наконец, этот смех амбивалентен: он веселый, ликующий и — одновременно — насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, и хоронит и возрождает. Таков карнавальный смех» 3.

Существуя в сфере действия особых законов игры и свободы , кар­ навал временно освобождает празднующих от всех иерархических отношений, социальных норм и запретов. Нищие избираются короля­ ми, к королям обращаются как к нищим; на празднике царит «обрат­ ная» логика, меняющая местами верх и низ, перед и зад. Карнаваль­ ный смех снижает и возвышает, развенчивает и увенчивает, формируя своеобразную народную утопию hic et nunc , нивелирующую сослов­ ные и имущественные различия и провозглашающую универсальное равенство.

  • 1 Луначарский А . В . О смехе. С. 442.
  • 2 См.: Эльсберг Я . Е . Вопросы теории сатиры. М., 1957; Николаев Д . П . Смех — оружие сатиры. М., 1962; М i нчин Б . М . Деякі питання теорії комічного. Київ, 1959.
  • 3 Бахтин М . М . Указ. соч. С. 12, 17.

Подобное смеховое равенство официально не санкционируется, оно, скорее, является выражением глубинных основ народного миро­ воззрения. С этой точки зрения праздник «изначален или безнача - лен» 1, он — первичная форма человеческой культуры. Соответствен­ но празд - ничный смех рассматривается Бахтиным как своеобразный архетип всех позднейших форм комического. Юмор, ирония, сатира, пародия, сарказм предстают как редуцированные формы этого целос­ тного смеха, этимологически родственные ему, но определенно не тож­ дественные. К примеру, сатира абсолютизирует лишь одну из сторон карнавального смеха, а именно сторону отрицающую, разруши­ тельную. Отказавшись от амбивалентности и стремления выслушать точку зрения собеседника, сатира становится закрытой, «несмею­щейся».

Разделяя смех на карнавальный и редуцированный, философ под­ черкивает принципиальную невозможность подхода к разным типам смеха с унифицированных позиций. Изучение средневекового или ренессансного смеха с точки зрения культурных и эстетических норм Нового времени представляется модернизированным и поэтому не­ верным. Теория смеха, по Бахтину, должна рассматриваться прежде всего в исторической динамике, без отрыва от сопутствующих социо­ культурных норм, традиций, связанных с тем или иным типом смеха. Только в этом случае мировоззренческая сущность таких явлений, как смех Аристофана, Эразма или Рабле может быть постигнута в полной мере.

История смеха — это в первую очередь история борьбы с односто­ ронней серьезностью, которую Бахтин считает антитезой смеха. Серь­езность монотонна и монологична; в ней чувствуется угроза или страх, закрытость для других точек зрения. Сфера существования серьезно­ сти — остановившееся время вне движения и развития, иллюзия само­ достаточности и догматической истинности. Смех диалогичен и поли - фоничен — он всегда открыт изменениям и развитию, истина же нахо­дится в процессе становления и самоотрицания. Угроза, страх, офици­ озное давление в смехе нивелируются: он противопоставлен насилию, патетике, идеологической истошности и самодовольной уверенности в истинности тех или иных взглядов. Любое истинно великое явление, по Бахтину, никогда не бывает односторонне серьезным и всегда вклю­ чает в себя нечто из сферы смешного. Явление, существующее вне сферы смеха, становится страшным или оторванным от реальной жиз­ ни. Все, что боится смеха — или угрожающе авторитарно, или внут­ ренне ничтожно и в любом случае статично и мертвенно. Все истинно великое не противопоставлено изменению и развитию, а следователь­ но, и осмеянию.

Идея изменения и развития, имманентная смеху, переосмыслива­ ется философом также в плане дихотомии разума и телесности. Разум при всех своих возможностях имеет тенденцию к догматическому оформлению идей, их канонизации, что равносильно смерти в посто­янно изменяющемся мире. Живое тело в отличие от разума находит­ся в постоянном процессе изменений 1. Именно поэтому смех всегда стремится к полюсу телесности . «Тело» понимается не в современном биологическом или физиологическом значении, а в специфическом, космическом плане. Телесное начало в смехе не индивидуализирова­но, не отграничено от остального мира; носитель телесного начала — не человек, а народ в целом. С этой коллективностью связана избы­точность смеховых образов — пиршественных, скатологических, где физиологическая жизнь бьет через край.

  • См.: Бахтин М . М . Литературно - критические статьи. М., 1986. С. 79.

Бахтин пытается проследить элементы карнавальной народной жизни с ее телесностью, полифонизмом, разрушением иерархий на примере позднейшей литературы, в частности в творчестве Н. В. Го­ голя, Ф. М. Достоевского, и приходит к интересным, неожиданным выводам и обобщениям.

Влияние идей Бахтина на теорию смеха можно обнаружить у боль­шинства современных исследователей, как отечественных, так и зару­ бежных. Особенно стоит выделить работы В. Я. Проппа, Д. С. Лиха­ чева, а также ученых саранской школы: Р. И. Александровой, О. В. Брейкина, В. А. Писачкина и др.

В . Я . Пропп . Владимир Яковлевич Пропп (1895 — 1970 гг.) посвятил теории смеха последнюю ( незавершенную ) книгу «Пробле­ мы комизма и смеха» и работу «Ритуальный смех в фольклоре»; мож­ но также отметить главу «Смерть и смех» в его сочинении «Русские аграрные праздники».

В центральной работе «Проблемы комизма и смеха» Пропп ука­ зывает на чрезмерную абстрактность большинства теорий комическо­ го и практическую неприменимость их ко всему многообразию смеш­ ных ситуаций в реальной жизни. Слабость этих теорий, полагает он, лежит в попытках подогнать эмпирический материал под заранее по­ добранное объяснение, что искажает и обедняет исследования. Един­ ственной возможностью подойти к решению проблемы он считает ин­ дуктивный метод. Пропп подвергает кропотливому анализу тысячи примеров, взятых из литературы, фольклора, реальной жизни, и на основе этого анализа делает общие выводы.

Им выделяется ряд различных видов смеха: насмешливый, наибо­ лее тесно связанный с социальными, моральными и эстетическими нормами; добрый смех, беззлобный и юмористический; злой, цинич­ ный смех; жизнерадостный, «беспричинный» смех; смех разгульный, близкий к бахтинскому карнавальному смеху, и древний обрядовый смех, имеющий выраженное магическое значение. Наиболее подробно Пропп исследует первый и последний виды смеха.

  • 1 Ср. со словами Мефистофеля: «Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни пышно зеленеет ! ». ( Гете И . В . Избранное. М., 2001. С. 173.)

Насмешливый смех, по мнению ученого, наиболее стабильно связан со стихией комического и чаще всего встречается в жизни. На основании анализа ряда примеров Пропп выделяет то общее, генетически родственное, что встречается во всех них. Внешний ко­ мизм, как правило, основан на физических, телесных соответствиях. Смешон человек, похожий на вещь или животное; комична плеши­вость, тучность, большой нос и пр. Однако смешны они не всегда, а только при определенных условиях, а именно: когда физические несоответствия и недостатки соотносятся с недостатками духовными. Формальная физическая составляющая комизма, таким образом, скры­ вает под собой глубинные духовные мотивы смеха. «Общую формулу теории комического, — делает вывод Пропп, — можно выразить так: мы смеемся, когда в нашем сознании положительные начала человека заслоняются внезапным открытием скрытых недостатков, вдруг от­крывающихся сквозь оболочку внешних, физических данных».

В наиболее общем виде комическое предстает как отклонение от социальной и моральной нормы . У смеющегося a priori присутствуют представления о должном, с которым сравнивается реальное положе­ ние вещей со всеми его недостатками. Эти недостатки «…всегда сво­ дятся или сводимы к недостаткам духовного или морального порядка: эмоций, морального состояния, чувства, воли и умственных операций» 2. В качестве дополнительных условий возникновения насмешливого смеха Пропп упоминает неожиданность и чувство превосходства, ссы­ лаясь при этом на Гоббса.

В статье «Ритуальный смех в фольклоре» исследован иной тип смеха, а именно смех ритуальный, начиная с анализа сюжета сказки о Несмеяне, которая затем сравнивается с другими схожими по структу­ре сказками, мифами и обрядами. Анализ смеховых земледельческих обрядов дается также в «Русских аграрных праздниках».

На основании изучения архаичных смеховых ритуалов Пропп пишет о магическом понимании смеха в древности. Магия смеха основывается на уверенности в том, что мертвые не могут смеяться, смех характерен только для живых. В мифологическом сознании в царстве мертвых существует запрет на любые формы смеха. С дру­ гой стороны, любые обряды, связанные с рождением, будь то реальное рождение ребенка или символическое, сопровождаются смехом.

На основании этих наблюдений Пропп делает вывод о том, что мифологическое сознание отождествляло смех и жизнь. Более того, архаичный смех понимался как жизнедатель, то есть как явление, не только сопровождающее жизнь, но и создающее ее 3. В сказке о Не­ смеяне смех в наиболее общем виде может быть интерпретирован как переход от смерти к жизни; можно отметить также сексуальные мо­ тивы, пронизывающие сказку. Собственно символика смеха в архаич­ ном мышлении близка к символике оплодотворения: и смех, и секс непосредственно связаны с рождением.

  • 1 Пропп В . Я . Проблемы комизма и смеха. М., 1999. С. 174 3 2 Там же. Там же. С. 255.

С развитием земледелия символика смеха как жизнедателя усложняется, ему приписывается способность оплодотворять землю, вызывая к жизни растения. С этим связан обязательный обрядовый смех аграрных праздников ( Купалы, Костромы, Ярилы и др.). Важно также отметить, что в сельскохозяйственных обрядах смех сочетается с плачем: в этом слиянии противоположных начал отражаются есте­ ственные циклы ежегодного умирания и возрождения сил природы. Цикличность имитируется умерщвлением ( например, сжигание соло­ менного чучела Костромы ), одновременным осмеянием и последую­ щим воскрешением трав и злаков 1. К схожим выводам приходит О. М. Фрейденберг, семантизирующая смех как «солнечное рожде­ ние», «плодотворение», «символ органа производительности» 2.

Ю . Б . Борев . Юрий Борисович Борев ( род. в 1925 г.), отече­ ственный эстетик и филолог, написал две книги о смехе: «О комиче­ ском» (1957) и «Комическое» (1970). Его концепция смеха изложена также в работе «Эстетика» и ряде многочисленных статей. Достаточ­ но интересными представляются исследования в сфере такого мало­ изученного феномена, связанного со сферой комического, как интел­ лигентский фольклор в культуре России ХХ века.

В своих работах Борев принципиально разделяет понятия «смеш­ ное» и «комическое», понимая под первым всю обширную область явлений и ситуаций, вызывающих смех, а под вторым — только соци­ ально значимое смешное. «Не все смешное комично, хотя комическое всегда смешно», — пишет он 3. Так, если у человека неожиданно пада­ ют брюки, — приводит он пример, — это может быть смешно. Но если в комедии брюки собственного производства падают с плохого порт­ ного, смех приобретает определенную социальную направленность и становится комическим. В дальнейшем Борев рассматривает только комический смех.

«В основе предлагаемой мною теоретической модели комическо­ го, — пишет автор, — лежит недостаточно использованная в истории эстетики идея: комическое — явление, заслуживающее эмоционально насыщенной эстетической критики ( отрицающей или утверждающей ), представляющей реальность в неожиданном свете, вскрывающей ее внутренние противоречия и вызывающей в сознании воспринимаю­ щего активное самостоятельное противопоставление предмета эстети­ ческим идеалам» 4. Эту дефиницию стоит разобрать подробнее. Кри­ тическая составляющая комического объясняет смех как отрицание негативных ценностей, расширяющее сферу свободы, «силу, открыто враждебную всем формам неравноправия, деспотизма, узурпации, са­ мовластия, фюрерства» 1. Однако критика эта в смехе не может быть всецело нигилистичной, только отрицающей. Смех — это критика во имя высоких эстетических социально значимых идеалов. С этой точ­ ки зрения смех не только разрушает, но и утверждает, точнее, разру­ шает во имя утверждения. При этом комическая критика эмоциональ­ на: смех становится смехом, только соединяясь с гаммой разнообраз­ ных чувств — от добродушного упрека до гневного обличения.

  • 1 См.: Пропп В . Я . Русские аграрные праздники. М., 2000. С. 123.
  • 2 Фрейденберг О . М . Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. С. 93 — 94.
  • 3 Борев Ю . Б . Эстетика: В 2 т. Смоленск, 1997. Т. 1. С. 172.
  • 4 Там же. С. 170.

Рассматриваемый далее принцип неожиданности связан с двумя факторами: внезапностью, молниеносностью в объективном проявле­ нии комического ( Гоббс ) и умением субъекта заметить неожиданное, оригинальное в повседневной реальности. «Неожиданность сопостав­ ления явлений, — полагает Борев, — позволяет заострить реальные контрасты и противоречия действительности, позволяет увидеть их в новом свете и глубже проникнуть в сущность явления и вскрыть объек­ тивно присущий ему комизм» 2.

В комическом, по мнению ученого, всегда присутствуют два про­ тивоположных начала, «первое из которых кажется положительным и привлекает к себе внимание, но на деле оборачивается отрицательным свойством» 3. Здесь Борев следует в традиционном русле объяснения комического через противоположность, предполагая, что все предше­ ствующие теории, противопоставлявшие безобразное — прекрасному, нелепое — разумному, автоматичное — живому и т. д. в принципе верны, но отражают только одну из сторон комического. Комическое противоречие, таким образом, берется в наиболее широком из возмож­ ных диапазонов. Неизбежную в таких случаях абстрактность Борев пытается восполнить внесением в комическое исторической динами­ ки. Положительный полюс противоречия — эстетический идеал — исторически изменчив, таким же образом изменяется и его противо­ положность. Так, для эпохи Франсуа Рабле идеалом в комическом является естественная человеческая природа, для времени Джонатана Свифта — здравый смысл, для советской сатиры — утопическое буду­ щее и т. д.

Борев полагает, что смех способен объяснить многочисленные бе­ лые пятна истории, показав истинное, не подвергнувшееся цензуре и идеологической мифологизации самосознание духовной культуры. В этом отношении особенно значимы неофициальные смеховые свиде­ тельства, созданные в эпохи тоталитарного нажима и фальсифика­ ции исторических фактов. На этом тезисе основаны изыскания в об­ ласти интеллигентского фольклора России ХХ века. «На историю надо смотреть в оба: глазами документа и предания. Неискаженное знание истории не может состояться без обращения к устной памяти народа: лишь взаимопроверка письменных документов и устных пре­ даний дает объемное и точное видение» 1. Можно добавить, что хотя анекдот или предание отступают от исторического факта, но объяс­ нить духовную составляющую эпохи они могут намного точнее и аутен - тичнее официальных документов.

  • 1 Борев Ю . Б . Комическое. М., 1970. С. 20.
  • 2 Борев Ю . Б . О комическом. М., 1957. С. 93.
  • 3 Борев Ю . Б . Эстетика... Т. 1. С. 178.

Л . В . Карасев . Современный отечественный философ Леонид Владимирович Карасев на рубеже 1980 — 90- х годов в различных отечественных и зарубежных журналах опубликовал ряд очерков, объе­ диненных затем в книгу «Философия смеха» 2.

История изучения смеха, по мнению Карасева, проходит под знаком Аристотеля — все последующие изыскания повторяют две важнейшие идеи, отмеченные им: во - первых, сущность смеха при всем многообра­зии ее проявлений едина, и, во - вторых, эта сущность состоит в обнару­ жении в объекте комического некоей меры зла.

Смех так же, как гнев и ярость, есть реакция на зло, но реакция парадоксальная и противоречивая. То, что должно быть подвергнуто осуждению и отрицанию, в смехе вызывает радость. В подобной неадек­ ватности часто усматривается этическая ущербность и несомненная связь со злом, что ярко проявляется, например, в эпоху Средневековья с характерной для нее агеластикой. Однако такой взгляд на смех, по мнению Карасева, будет излишне поверхностным: смех действительно отражает зло, но никогда не является его причиной. К пониманию этого подводит тот факт, что смех — отражение не всего зла, а опре­ деленной его меры, той, которая в дефиниции Аристотеля была опреде­ лена как «некая безболезненная ошибка». «Безболезненность», без­ опасность меры зла подразумевает возможность его преодоления. Смех, отражая зло в своем зеркале, указывает на эту возможность, осознание которой и выражается в радости.

Тем не менее, как показывает элементарный опыт, не всякий смех отображает зло. Таков, например, жизнерадостный беспричинный смех молодого и полного сил человека или безмятежный смех ребенка. Карасев решает проблему, разделяя « смех ума » и « смех плоти »: «Смех ума мы отождествляем со смехом тела, тогда как за этим телесным — формальным смехом нет ничего кроме памяти о витальной энергии, об энтузиазме размножающегося и играющего тела» 3. По сути, функция «смеха плоти» — не более чем выражение радости, в то время как собственно комическое отношение к миру реализуется в «смехе ума».

Достаточно оригинально Карасев решает проблему антитезы сме­ ха. Из всех человеческих чувств он останавливается на стыде, рассуж­дая, что оппозиция смеха должна быть не менее парадоксальна и мно­ гозначна, чем сам смех. Стыд соответствует этим требованиям: он, как и смех, существует одновременно в телесном и чувственном, этиче -

  • 1 Борев Ю . Б . ХХ век в преданиях и анекдотах: В 3 т. Харьков, 1996. Т. 1. С. 6.
  • 2 См.: Карасев Л . В . Философия смеха. М., 1996.
  • 3 Там же. С. 19

Взаимоотношения смеха и стыда, смеха и зла, тела и ума составля­ ют теоретический центр книги Карасева. Привлекая обширный мате­ риал и анализируя символику смеха в архаичном обществе, у Фрид­ риха Ницше, Виктора Гюго, Умберто Эко, Андрея Платонова и других, автор подтверждает свои выводы.

М . Т . Рюмина . Марина Тулеухановна Рюмина рассматривает проблему смеха как культурного явления в работе «Тайна смеха, или Эстетика комического» (1998).

Книга начинается подробным обзором теорий комического Х VII — ХХ веков, от наследия Канта до сочинений Н. Гартмана. Имеется также краткий обзор современных отечественных теорий смеха. Наиболее подробно рассматриваются концепции немецкого клас­ сического периода, что в контексте работы особенно важно, поскольку собственная теория автора является прямым продолжением класси­ ческих традиций.

Для возникновения комического, по мнению Рюминой, необходи­ мы три мотива: противоречия, игры и видимости. Противоречие пони­ мается в онтологическом, гегелевском смысле — как ложность, несо­ ответствие явления своим субстанциональным основам, ведущее к его саморазрушению. Игра рассматривается как специфическое совмеще­ ние реального и условного, где сочетаются удовольствие, свободное самовыражение и разрядка напряжения ( Йохан Хейзинга ). Видимость в свою очередь есть явление, в котором сущность отображается не адекватно, а искаженно.

Центральным для данной теории является именно понятие види­ мости. Собственно комическое определяется как «процесс удвоения видимости и ее уничтожение» 1. Первая видимость объективна по при­ роде и скрывает неадекватность сущности ее проявлению. Вторая видимость субъективна, иллюзорна и основана на попытке скрыть первую, придать себе вид существенного. Поданное наглядно несоот­ ветствие между субъективной и объективной видимостью рождает комизм. Нетрудно заметить параллели между концепцией Рюминой и теорией Жан - Поля, с одной стороны ( объективный и субъективный контраст ), и Гегеля — с другой ( саморазрушение и мнимая субстан­ циональность ). Сочетание этих теорий, по - новому представленное, при­ водит к новым выводам. Принцип удвоения видимости объясняет феномены «двойничества», пародии, иллюзорности и т. д. в комиче­ ском, а также приводит к оригинальной трактовке исторических типов смеха.

  • Рюмина М . Т . Тайна смеха, или Эстетика комического. М., 1998. С. 79.

В исторической части работы Рюмина проводит четкое разделение смеха на докультурный, «психофизический смех», связанный с телес­ным комфортом, и культурный смех, или собственно комическое. Пси­ хофизический вид смеха она исключает из рассмотрения.

Культурный смех первоначально выступает в виде ритуального явления и представляет собой переходное состояние между жизнью и смертью, своеобразный порог ( в духе Виктора Тернера ): «Смех явля­ ется переходом одной противоположности к другой ( жизни — смер­ ти ), смех — это всегда „между“» 1. На этом основании вполне логично может быть объяснен обрядовый смех при рождении и на похоронах, запрет смеха и понуждение к нему. Ритуальный смех, по мнению авто­ ра, также носит функцию оберега: смех при жертвенном убийстве или убийстве стариков, как это происходило на Сицилии, призван защи­ тить убивающих от мести мертвых и от страха смерти, отпугнуть саму смерть. Архаичный ритуал предлагает и другой механизм отпугива­ ния зла: обрядовые поношения и ругательства. Близкие по своим функциям к смеху, они сливаются с ним, образуя сплав, именуемый насмешливым смехом. Насмешливый смех, имея широкие возможно­ сти воздействия, превратился в оружие социальной коррекции: соб­ ственно он породил эстетически значимый комизм, метаморфозы кото­ рого в античной и средневековой культуре исследуются в оставшейся части работы.

Особенное внимание Рюмина уделяет средневековой культуре, точ­ нее, критике бахтинской концепции народно - смеховой культуры. Здесь исследователь солидаризируется с Алексеем Лосевым, понимавшим карнавальную эстетику позднего Ренессанса и Франсуа Рабле, в част­ ности, как вырождение и гибель возрожденческих идеалов: «Это, мы бы сказали, вполне сатанинский смех» 2. В качестве предшественника Рюминой можно назвать Сергея Аверинцева, отмечавшего утопичность идей Бахтина и их несоответствие христианской культуре 3.

В целом можно сказать, что книга Рюминой представляет интерес­ ное полемическое произведение; это один из примеров объективной попытки дать стройное объяснение такого противоречивого явления, как комическое.

А . В . Дмитриев . Анатолий Васильевич Дмитриев освещает ряд социологических вопросов, связанных с теорией комического, в работах «Социология юмора» (1996) и «Социология политического юмора» (1998).

  • 1 Рюмина М . Т . Указ. соч. С. 132.
  • 2 Лосев А . Ф . Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 592.
  • 3 См.: Аверинцев С . С . Бахтин, смех, христианская культура // М. М. Бахтин как философ. М., 1992. С. 7 — 19.

Юмор понимается как наиболее общее родовое понятие, включаю­ щее в себя весь диапазон культурно значимого смешного — сатиру, иронию, шутку, пародию и т. д. Впрочем, в работах исследуется не весь обширный пласт смешного, а только та его часть, которая связана с политической и социологической проблематикой. «Юмор и вызыва­ емый им смех, — считает Дмитриев, — требует… не общепринятой философской и эстетической, но социологической и политологической интерпретации» 1. По мнению автора, социологическую сущность юмора наиболее четко раскрывает функциональный анализ эмпирического материала. Центральную и важнейшую часть исследования составля­ ет анализ социальных функций смеха.

Первичная ( по времени воздействия ) функция юмора — функ­ ция социализации . Наиболее показателен в этом отношении черный юмор, широко распространенный в виде разнообразных детских «страшных» рассказов и пр. Цель черного юмора с его жестокостью и цинизмом — подготовить ребенка к вступлению во взрослую жизнь, новую, пугающую и гораздо более жестокую, чем замкнутый семейный мир. Черный юмор в этом отношении можно сравнить с архаичными обрядами инициации, сопровождавшимися ритуальными истязания­ ми. На основании изучения данных социологических исследований Дмитриев приходит к выводу о широком распространении в детской среде примитивного политического юмора. Этот вид юмора приоб­ щает ребенка к миру взрослых и политических отношений и одновре­ менно учит противостоять официозу, предполагая возможность суще­ ствования альтернативной точки зрения, отличной от общепринятой.

Связанными друг с другом функциями являются функции иден­ тификации и дифференциации . Юмор служит своеобразным марке­ ром границ социальной группы: специфический профессиональный, национальный или какой - либо другой юмор — один из важнейших признаков, при помощи которого члены группы распознают своего и отделяют от себя чужого. Особенно наглядно идентифицирующие и дифференцирующие свойства юмора проявляются в молодежной сре­ де, студенческих группах, армии, религиозных сообществах. Функции идентификации и дифференциации логично предполагают функцию сплочения группы.

Юмор также обладает ярко выраженной коммуникативной фун­ кцией . Смех всегда вызывает на общение, помогает наладить контакт, разрядить обстановку, воодушевить собеседников. Решающую роль, по мнению Дмитриева, играет юмор в политической коммуникации. Политик, умеющий использовать юмор для поддержания интересов аудитории и аргументации своих положений, обладает достаточно высокими шансами на успех в своих начинаниях.

  • Дмитриев А . В . Социология политического юмора. М., 1998. С. 5.

Значимой функцией юмора автор считает функцию конфликта . Уместная шутка — возможность «выпустить пар», разрядить напря­ женность, созданную «запретительными социальными нормами». Юмор и смех, таким образом, являются действенными возможностями сублимации конфликта. С другой стороны, на макроуровне, например в межнациональных отношениях, агрессивный юмор может быть при­ знаком социального дискомфорта и даже определенным катализато­ ром последнего.

Общий вывод, который делает Дмитриев, касается того, что юмор «расширяет умственный кругозор; повышает общую культуру; при­ влекает общественное внимание; препятствует авторитаризму и тота­ литаризму; ослабляет межличностные конфликты; освобождает от штампов, монотонности и однообразия в действиях» 1. Таким образом, юмор в целом носит позитивный и функционально полезный харак­тер в общественной жизни.

Среди других трудов ХХ века, прямо или косвенно связанных с проблематикой комического, стоит выделить работы Н. Н. Сретен­ ского ( «Историческое введение в поэтику комического», 1926), О. М. Фрейденберг ( «Поэтика сюжета и жанра», 1936), Д. П. Нико­лаева ( «Смех — оружие сатиры», 1962), А. З. Вулиса ( «В лаборато­рии смеха», 1966), А. М. Московского ( «О природе комического», 1968), Д. С. Лихачева, А. М. Панченко, Н. В. Понырко ( «Смех в Древней Руси», 1984), А. Н. Лука ( «Юмор, остроумие, творчество», 1977), Л. Н. Столовича ( «Философия, эстетика, смех», 1999) и др. Из последних наибольший интерес вызывают книга В. В. Разуваева «Политический смех в современной России» (2002), а также сборник статей «Смех: истоки и функции», (2002).

  • 1 Дмитриев А . В . Указ. соч. С. 300. 58

Резюме

  1. При всем богатстве комического материала, предложенного рус­ ской литературой в сатире Х I — Х VIII вв., в произведениях Николая Гоголя, Михаила Салтыкова - Щедрина, Антона Чехова и других, вплоть до середины ХХ в. в России не было создано оригинальных теорий смеха, сопоставимых с западно - европейскими. Подобная парадоксаль­ ная ситуация связана прежде всего с явным отставанием русской фи­ лософской традиции от общеевропейской. В этих условиях более логичным представлялось использование отшлифованных и прове­ ренных временем идей Георга Гегеля, Фридриха Фишера и т. д. при­ менительно к отечественной литературной и общественной жизни, что и было сделано философами и критиками западнического направле­ ния — Белинским, Чернышевским, Герценым. С другой стороны, ори­ гинальная славянофильская философия и критика существовали в рамках религиозной традиции, для которой была характерна общая недооценка роли смеха в общественной жизни, а часто и резко отри­ цательное отношение к нему.
  2. Во многом эпохальным поворотом не только в отечественной, но и в мировой теории смеха стали работы Михаила Бахтина, в осо­ бенности книга «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». После ее издания (1965) в научный обиход входят понятия народно - смеховой культуры, универсальности и амбивалентности смеха; появляется новая трактовка смеха как диа­ логичного и полифоничного явления, открытого изменению и разви­ тию и противостоящего односторонней серьезности и отрицающей са­ тире. Почти все современные работы о смехе, как отечественные, так и зарубежные, учитывают это понимание смеха, соглашаясь или диску­ тируя с ним, но всегда отмечая определяющее значение концепции Бахтина для науки.
  3. В развитии отечественных теорий смеха можно выделить две определяющих традиции, окончательно оформившихся во второй по­ ловине ХХ века. Первая восходит к концепциям Георга Гегеля и Карла Маркса и представлена именами Белинского, Чернышевского, Герце­на, Луначарского, Эльсберга, Николаева и др. Эта традиция рассмат­ ривает прежде всего отрицающий, сатирический смех, подчеркивая его особый идеологически значимый статус в разрушении обществен­ ных иллюзий, отживших социальных форм и пр. Вторая традиция делает акцент на утверждающем полюсе смеха, противопоставляя его идеологии, любому насилию и претензиям на истинность. Эта линия формируется в работах об архаичном смехе у Фрейденберг, Проппа и окончательно оформляется у Бахтина. Граница между представлен­ ными линиями все же не является абсолютной; многие исследователи, например Юрий Борев, пытаются их объединить, введя принцип исто­ рической изменчивости идеала, с точки зрения которого какое - либо явление подвергается осмеянию. Впрочем, объединение предполагает настолько коренное переосмысление и нивелирование крайностей обеих традиций, что принцип исторической изменчивости можно назвать тре­ тьей и наиболее перспективной традицией в отечественной теории смеш­ ного.
  4. В большинстве отечественных теорий смеха вне зависимости от того, какую линию они представляют, можно отметить три основные характерные тенденции. Во - первых, смех рассматривается как специ­ фическая область регуляции между сущим и должным. Комическое проявляет свою природу прежде всего в моральной сфере: достаточ­ но четко эта мысль проводится уже Белинским и Гоголем, в наиболее полном и разработанном виде — Проппом и Карасевым. Во - вторых, смех рассматривается как социальный феномен. Социальная роль смеха является определяющей практически для всех теорий; особенно это относится к концепциям Луначарского и Дмитриева. В - третьих, осно­вополагающей для отечественной традиции является попытка учета исторического фактора. Замечание Герцена: «Написать историю смеха было бы чрезвычайно интересно» могло бы стать девизом для многих отечественных работ по проблемам смеха; особенно стоит отметить в этом отношении книгу Бахтина о Франсуа Рабле, раскрывшую целый пласт не исследованной ранее европейской истории и культуры.
  5. В отечественной теории смеха проявляется тенденция к рацио­ нализации и специализации исследований, что характерно для евро­ пейской культуры. На рубеже ХХ — ХХ I веков появляются работы, посвященные уже не смеху в целом, а его онтологии ( Карасев ), мета­ физике ( Столович ), социологии ( Дмитриев ), политологии ( Разуваев ) и т. д. Большими тиражами издаются классические юмористические произведения, как отечественные, так и зарубежные, юмористические сборники — представлен весь спектр смеховых жанров. Обилие эм­ пирического материала и наличие специализированных исследова­ ний говорит об интересе к смеху. Это означает, что качественный ска­ чок в понимании смеха — дело уже недалекого будущего.
СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу



© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования