В библиотеке

Книги2 383
Статьи2 537
Новые поступления0
Весь каталог4 920

Рекомендуем прочитать

Соловьев В.Философские начала цельного знания
Владимир Сергеевич СОЛОВЬЕВ (1853 - 1900) - выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист и критик. Свое философское мировоззрение Соловьев изложил в трактате "Философские начала цельного знания", который может считаться по нынешним определениям наилучшим образцом философской классики, как учение о сущем, бытии и идее.

Полезный совет

На странице "Библиография" Вы можете сформировать библиографический список. Очень удобная вещь!

Алфавитный каталог
по названию произведения
по фамилии автора
 

АвторВинокур Г.О.
НазваниеИстория русского литературного языка
Год издания2008
РазделКниги
Рейтинг0.47 из 10.00
Zip архивскачать (562 Кб)
  Поиск по произведению

Глава седьмая
Русский литературный язык В XV— ХУП вв.

Описанные до сих пор стилистические соотношения претерпели существенные изменения в более поздний период русского средне- вековья, в той культурно-исторической обстановке, которую мы застаем в эпоху роста и расцвета Московского государства. Эти изменения могут быть описаны следующим образом.

Известно, что в культуре Московской Руси очень многое связано преемственными отношениями с культурой Киевской Руси. К числу самых важных культурных достояний, полученных Московской Русью по наследству от Киевской, принадлежит письменный язык, как он сложился в первый период русской письменности. Одним из элементов этого языка как выяснено в предшествующей главе, были живые восточнославянские говоры соответствующей эпохи их развития. За время, отделяющее эпоху возвышения Москвы от эпохи зарождения русской письменности, в живых говорах восточного славянства произошло очень много изменений. Кроме того, к тому времени, о котором у нас идет речь сейчас, определились уже основ- ные отличия говоров великорусских, украинских и белорусских, причем именно великорусские говоры являются той естественной средой, к которой должен был приспособиться традиционный пись- менный язык для того, чтобы стать органом нового культурно-по- литического образования. Все это ведет к тому, что многие элементы письменного языка старшей поры, входившие в него на правах эле- ментов обиходной речи или, по меньшей мере, стилистически ней- тральных, для Московской Руси XV—XVII вв. были уже элементами вполне книжными. Например, в X в. как в бытовой, так и в письмен- ной речи восточного славянства дательный падеж единственного числа от слов рука, нога звучал одинаково: руцгь, нот. Однако в XV в. в основных областях Московского государства живая речь уже утрачивала эти древние формы, и вместо руцгь, нозгъ все чаще гово- рили рукгь, нот. В письменной же речи по-прежнему сохранялась возможность, а нередко и потребность, писать руцгь, ноль, как в ста- рину. Именно таким путем обиходные или нейтральные элементы старого письменного языка в описываемую эпоху приобретали ха- рактер элементов книжных. Итак можно сказать, что письменный язык, сложившийся в Киевской Руси, в эпоху Московской Руси для деятелей великорусской культуры должен был звучать более книж- но, чем он звучал для создателей русской письменности в первый период ее развития.

Таких новых книжных категорий в письменной речи XV— XVII вв. было немало. Сюда относятся, например, звательный падеж, двойственное число, в формах глагола — аорист и имперфект (так называемые простые прошедшие) и ряд других форм, существовав- ших некогда в живой речи восточных славян, но к эпохе XV— XVII вв. превратившихся для грамотного населения Московского государства в архаизмы, известные только из книг. Очень важно понять, что вследствие сказанного практически утрачивалось всякое различие между такими фактами книжной речи, которые по проис- хождению восходили к старославянскому вкладу в русский язык, как например градъ, нощь, и превратившимися в факты книжной речи древнерусскими словами или формами, вышедшими из живого употребления, в котором они некогда свободно обращались (вроде руцгь, ногама и т. п.). Факты речи и того и другого рода представ- ляли собой стилистически полное тожество, все это были факты язы- ка ученого, церковного, отчетливо противостоящие фактам повсе- дневного живого языка. Такие факты языка, как градъ, нощь, руцгь, ногама, независимо от их происхождения, для времени после XV в. с стилистической точки зрения одинаково являются славянизмами. В дальнейшем число славянизмов в этом стилистическом смысле слова будет возрастать, по мере того как будут выходить из живого употребления, сохраняясь в употреблении письменном, те или иные элементы древнерусской речи. Так, к началу XVIII в. славянизмом становится, например, дательный падеж множественного числа столомъ, потому что в живой речи в это время уже говорят столам, и т. п.

Существовали своего рода славянизмы и в области произноше- ния. Если в результате живых фонетических процессов создаются более или менее заметные противоречия между письмом и произно- шением, то в грамотной среде обычно возникает стремление произно- сить слова не так, как они произносятся в живой речи, а так, как они пишутся, по буквам. При этом в известные эпохи развития пись- менной речи ореол письменного языка, как языка грамотного и ученого, заставляет переживать такое буквенное произношение именно как произношение правильное и образцовое. Эту психоло- гию должна отчасти напоминать психология теперешнего школь- ника, усваивающего произношение его вместо живого произноше- ния ево, после того как он сделал некоторые первоначальные успехи в чтении. Так и в эпоху Московского государства существовала особая книжная произносительная традиция, в основании которой лежит чтение по буквам. Эта традиция сказывалась, например, в том, что букву е старались выговаривать всегда как е даже и в тех случаях, где живое произношение соответственно требовало глас- ного о, как например в словах женъ, медь и т. д. (см. главу 5-ю). Этим объясняется, почему у нас до сих пор многие слова, в которых, согласно со сказанным в главе 5-й, вместо гласного б должен был бы звучать гласный о, сохраняют все же гласный е 9 ср., например, небо при народном нёбо (небо как анатомический термин есть то же слово в живом русском произношении), крест при крёстный, вселенная при вселённый и многие другие. Все это — славянизмы произно- шения, уцелевшие в современном языке, но некогда бывшие обя- зательными в соответствующем стиле речи. К числу явлений того же рода следует отнести сохранение оканья как произношения высо- кого стиля, после того как в обиходной столичной речи установилось аканье, стремление сохранить различие между гъ и е, утраченное в живом произношении столицы, вероятно, в течение XVII в. Нако- нец, книжное произношение характеризовалось еще выговором буквы г как знака фрикативного, а не взрывного звука. Фрикатив- ное г (Л) вошло в книжную традицию из южнорусского произно- шения как след той территории, где сложилась традиция русской книжной речи вообще. Такое произношение г считалось образцовым еще и в XVIII в., по крайней мере — в определенных словах. Писа- тель Петровской эпохи Посошков писал, например, хргьхъ вместо гргьхъ, по-видимому, выдавая этим произношение А в начале этого слова. Сейчас эта традиция доживает в произношении бох (бог) и уже в очень редком произношении блаЬо, бЫгатпый и др.

Очень большое значение для истории русской письменной речи с конца XIV в. имело так называемое второе южнославянское влия- ние. Этим термином принято называть своеобразный процесс, воз* никший в связи с перемещением главного центра православной куль- туры из балканских славянских государств в Москву, в связи с туредкими завоеваниями. Указанному перемещению предшествовал период интенсивной литературной жизни у балканских славян, характеризовавшийся, между прочим, архаизаторскими и декадент- скими тенденциями на византийский манер. Эту любовь к архаике и к стилистическим вычурам и занесли в Москву балканские эми- гранты XIV—XV вв. Русская письменность запестрела разного рода архаизмами и болгаризмами в орфографии: снова стали употреблять букву юс большой (я), по характерному признанию тогдашних гра- мотеев, «красоты ради, а не истинно»; стали избегать йотации при букве а и писать кота, всеа, возглашай вместо котя, всея, возглашая; смешивать ъ и о, писать по старинному старославянскому образцу плъкы, врьху вместо полкы, верху и т. д. Но эта орфографическая мода в большинстве случаев оказалась скоропреходящей. Более заметный след второе южнославянское влияние оставило в самом письменном языке — в лексике, фразеологии, синтаксисе. Именно на почве второго южнославянского влияния пышным цветом расцветает то «извитие» и «плетение словес», которое иные из авторов данного времени были даже не прочь поставить себе в особую заслугу. Так, например, писатель XV в. Епифаний Премудрый в составленном им житии Стефана Пермского говорит о себе, между прочим: «Но до- колъ не остану много глаголати, доколъ не оставлю похваленпо слова, доколъ не престану предложенаго и продлъжнаго 1 хвало- слов1а? Аще бо и многажды въсхотълъ быхъ изъоставити беседу, но обаче любы его * влечетъ мя на похвален ie и на плетен ie словесъ». А вот и самые образцы «хвалослов1а», которые мотивируются пре- клонением перед героем повествования:

«Коль много лътъ мнози философи еллинстш събирали и состав- ливали грамоту греческую и едва уставили мнозъми труды и многыми времены едва сложили; перьмскую же грамоту единъ чрьнець сло- жилъ, единъ составилъ, единъ счинилъ, едшъ калогеръ *, единъ мнихъ, единъ инокъ, Стефанъ глаголю, приснопомнимый епископъ, едшъ въ едино время, а не по многа времени и лтзта, якоже и они, но единъ инокъ, единъ вьединеный и уединяася, едшъ, уединений, едшъ у единого бога помощи прося, единъ единого бога на помощь призываа, едшъ единому богу моляся и глаголя: «боже и господи, иже премудрости наставниче и смыслудавче, несмысленымъ казателю 4 и нищимъ заступниче: утверди и вразуми сердце мое и дай же ми слово, отчее слово, да тя прославляю въ въкы въкомъ».

Или в другом месте:

1 Пространного.

• Однако любовь к нему. 8 Монах.

4 Наставник (звательный падеж).

•  Вождя.

•  Благодаря тебе избавились от тьмы.

«Тебе же, о епископе Стефане, Пермскаа земля хвалить и чтить яко апостола, яко учителя, яко вожа *, яко наставника, яко на- казателя, яко проповтздника, яко тобою тмы избыхомъ яко то-

бою свет познахомъ. Твмъ чтемътя яко делателя винограду Христо- ву, якотершевостерзалъ 1 еси, идолослужеше отъ земля Пермьск1а, яко плугомъ, проповедш взоралъ* еси, яко семенемъ учешемъ словесъ книжныхъ насеялъ есивъбраздахъсердечныхъ, отнюду же възрастають класы 1 добродетели, ихъ же, яко серпомъ веры, сы- нове пермст1и жнутъ радостныя, и яко сушиломъ воздержаша су- шаще, и яко цепы терпеша млатяще 4 , и яко въ житницахъ душев- ныхъ соблюдающе пшеницу, тии тако ядять пищу неоскудную...»

Из числа отдельных признаков этого пышного риторического стиля следует указать, во-первых, на пристрастие к сложным сло- вам, состоящим не только из двух основ, вроде доброутгьшенъ, краг сносмотрителенъ, языковредный, но также из трех, например: храб- родобропобгьдный, каменнодельноградный\ во-вторых, на пристра- стие к плеонастическим построениям, вроде: злозамышмнное умыш- ленк, скорообразнымъ образомъ, смиренномудростью умудряшеся, обновляху обновлешемъ, падешемъ падоша и многие другие. Автор известного «Временника», описывающего события Смутного вре- мени, дьяк Иван Тимофеев, определявший такую манеру изложе- ния словами: «многократно по тонку рещи», так, например, рас- сказывает о разделении страны на земщину и опричнину при Иване IV:

«От умышлешя же зелныя* ярости на своя рабы подвигся то- ликъ, яко возненавиде грады земля своея вся и во гневе своемъ разделешемъ раздвоешя едины люди раздели и яко двоеверны со- твори, овы усвояя, овы же отметашася, яко чюжи отрину не смею- щимъ отнюдъ именемъ его мноземъ градомъ нарицатися запрещае- момъ имъ, и всю землю державы своея, яко секирою, наполы * некако разсече».

Но это — крайние примеры. Обычный повествовательный язык эпохи проще и спокойнее, но все же в большинстве случаев по со- ставу форм и слов значительно расходится с живой великорусской речью, просачивающейся в литературу не часто и в небольших до* зах. Типичный литературный язык этого времени встречаем, напри- мер, в макарьевских «Великих Четьих Минеях» излюбленном чте- нии древнерусского читателя. Вот отрывок из жития Иуара (19 ок- тября).

1 Вырвал. 1 Распахал. 8 Колосья. 4 Молотя. 1 Сильной.

• Одних делая своими, других же, отказываясь, как чужих отринул. 1 Пополам.

• Начальник.

• Так как один остался в темнице в изнеможении от ран.

«Утро же игемонъ* повеле привести мученикы i , единому остав- ило въ темницы i отъ ранъ изнемогше *, и рече имъ князь: се шесть, где седьмый? Тогда Иуаръ, разгоревся духомъ святымъ, ставъ предъ княземъ, и рече: тоть бо умерлъ есть, азъ в него место хощю пострадати за Христа. И рече князь: не прельщайся Иуаре; аще ли, то многими муками живота гоньзнеши \ И рече Иуар: твори, еже хощеши. Разпгввавъ же ся царь, повелъ на древъ повъсити. И 6 ia - хуть по всему твлу палицами. По семь ногты железны 4 драхуть твло его по ребромъ. И по семь повелъ стремглавъ пригвоздити его на древъ, и съдрати кожю съ хребта 1 его. И повелъ суковатыми дре- вы бити его и пробита утробу его, дондежа испадоша вся внутрен- няа его на землю».

Состав языка сохраняется примерно тот же и в таких случаях, в которых сдержанный библейский тон повествования сменяется более экспрессивным. Типичны в этом отношении воинские пове- сти и родственные им виды литературных произведений. Хорошим примером могут служить выдержки из повести Катырева-Ростов- ского, посвященной событиям Смутного времени (относится к 1626 г.). Интересен в этой повести пейзаж:

«Юже 4 зимъ прошедши, время же бв приходить, яко солнце тво- ряше подъ кругомъ зодъйнымъ течете свое, въ зодею же входить Овенъ, въ ней же нощь со днемъ уровняется и весна празнуется, время начинается веселити смертныхъ, на воздусв свътлоспю бли- стаяся. Растаявшу снвгу и тиху в-вющу ветру, и во пространные по- ток'ы источницы протекають, тогда ратай раломъ погружаете и слад- кую брозду прочертаеть и плододателя Бога на помощь призываетъ; растут желды \ и зелеивютца поля, и новымъ листв1емъ облачаютца древеса, и отовсюду украшаютца плоды земля, поютъ птицы слад- кимъ восп-вван1емъ, иже по смотръшю Божно и по Ево человъко- люб1ю всякое упокоен1е человъкомъ спъетъ на услаждеш'е».

Вот стандартное описание военных действий:

«Той же прозванный царевичь повел-в войску своему препояса- тися на брань и повелъ врата граду отворити и тако спустиша брань велио з-вло. Царевы же воеводы мужески ополчахуся противу вра- говъ царевыхъ, и тако брань плить е вел1я, падуть Tpynie мертвыхъ с-вмо и овамо. Царевы же воеводы силу восхищаютъ и усты 7 меча гонять, люд1е же града того, хотять ли, не хотять ли, поля остав- ляють, и во градъ входять и врата граду затворяють; и тако отъ нихъ мнози на праз-в 8 врать градныхъ умираху, и вел1е падете бысть имъ».

Отрывок из знаменитого письма Курбского Ивану IV, талантли- во обработанного Алексеем Толстым в его балладе «Василий Шиба- нов», может послужить образцом публицистического жанра:

1 Если же (прельстишься), то лишишься жизни от многих мук. 1 Железными крюками. 8 Со спины. 4 Уже.

•  Травы.

•  Шумит, кипит. 7 Острием.

• На пороге

«Что провинили предъ тобою, о царю! и чимъ прогн-ввали тя xpHcriaHCKie предстатели? Не прегордыя ли царства разорили и подручныхъ во всемъ тоб-в сотворили, мужествомъ храбрости ихъ,

у нихъ же прежде въ работа быша праотцы наши? Не претвердые ли? грады Германские тщашемъ разума ихъ от Бога тобъ даны бысть? С\я ли намъ бъднымъ воздалъ еси, всеродно погубляя насъ? Или безсмертенъ, царю! мнишись? 1 Или въ небытную ересь прельщенъ, аки не хотя уже предстати неумытному Судш, богоначальному 1исусу, хотящему судити вселенной въ правду, пачеже прегордымъ мучителемъ, и не обинуяся истязати ихъ и до власъ прегръшен1я, яко же словеса глаголють?.. Не испросихъ 4 умиленными глаголы, ни умолихъ тя многослезнымъ рыдашемъ, и не исходатайствовахъ от тебя никоеяжъ милости арх1ерейскими чинами; и воздалъ еси мнъ злыя за блапя и за возлюблеше мое непримирительную не- нависть! Кровь моя, якоже вода пролитая за тя, вошеть на тя ко господу моему!..»

Такова письменная речь эпохи расцвета Московского государ- ства в наиболее распространенных литературных ее функциях. В ней по-прежнему скрещиваются книжные и обиходные средства языка. Но сравнивая приведенные отрывки с отрывками из литературных произведений более древнего времени, нетрудно заметить, что книж- ное начало стало выдерживаться в литературной речи более строго и последовательно, а обиходное, во всяком случае, не расширила область своего применения. Прежние границы церковно-книжного и литературного стилей речи становятся поэтому неотчетливыми. В области произношения и некоторых разрядов грамматических форм литературный язык XV—XVII вв., разумеется, не избег более или менее значительных воздействий со стороны живой речи. Но в лек- сике и синтаксисе он несомненно стал последовательнее и однообраз- нее, что становится особенно заметно к концу XVI—началу XVII в. Так, например, в тексте «Сказания о Борисе и Глебе» по списку XII в. слов с неполногласными сочетаниями (типа градъ и т. п.) вчетверо больше, чем слов с полногласными сочетаниями (типа городъ и т. п.). Но в повести Катырева-Ростовского 1626 г. их больше в 10—12 раз, и вообще во всей этой довольно обширной повести из числа слов с полногласными сочетаниями только и встречаются, что го* родокъ (исключительно редко городъ при постоянном градъ), хоро* мы, nepeMupie , напередъ, шеломы. Этому противостоит громадный список слов, употребляемых исключительно в старославянском виде» как например власы, врата, глава, гладь, младъ, мразь и т. д. При этом, что особенно интересно, заметно стремление избежать одно- временного употребления обоих вариантов того же слова.

К сказанному надо добавить, что литераторы XV—XVII вв. обладали ряде»! новых лексических дублетов, по сравнению с лите- раторами древнейшего периода. Из числа этих новых дублетов, воз» никших различными путями, особенно важны противопоставления, вроде оюажа—оюажда, то есть те русские и соответствующие им бол- гарские слова, в которых находим ж и жд на месте доисторических сочетаний dj (см. главу 1-ю). Дело в том, что в эпоху зарождения русской письменности в русском языке невозможно было сочетание звуков жд: слова ждать, трижды тогда звучали жьдати, тришьды, но не было ни одного своего слова, в котором ж и д находились бы рядом. Поэтому старославянские слова с сочетанием жд русским языком не усваивались. Вот почему даже у таких писателей, как Кирилл Туровский, находим поражаешь, а не порождаешь, жажа, а не жажда и т. п. А, например, в «Повести временных лет» по Лав- рентьевскому списку нет просто ни одного слова, й котором было бы болгарское сочетание жд. Однако к XV в. вместо жьдати, тришьды стали уже говорить по-русски ждати, трижды. Появилась в языке самая возможность слов с сочетанием жд, и именно эта возможность послужила питательной почвой для проникновения соответствую- щих болгаризмов в русский язык после эпохи второго южнославян- ского влияния. Слова с жд начинают мелькать уже с XV в., но обыч- ными они становятся только к концу допетровского периода (Каты- рев-Ростовский знает уже между, услаждеме, но также еще и рас- суэюеше, еражане, вожь и т. д.).

Примерами других языковых вариантов более нового происхож- дения могут служить, например, вгьтръ—вгьтеръ, возлюбити — езлюбить и др.

Рядом с описанным здесь литературным стилем письменного языка Московская Русь знала и другой его стиль — деловой. Этот стиль речи принято называть приказным языком, так как наиболее типичные его образцы находятся в приказном делопроизводстве XVI—XVII вв. Это, следовательно, язык канцелярских бумаг, юридических актов, хозяйственных записей, официальной и частной переписки, то есть таких явлений письменности, в которых нет стремления к литературности изложения. Вот текст жалованной грамоты великого князя Василия Ивановича (1505 г.):

«Се язъ князь велики Василеи Ивановичь всея Русш пожаловалъ есми Бориса Захарьича Бороздина да сына его ведора, в Ново- торжскомъ увздъ, въ Жалинской губ-в, селомъ Гавшинымъ съ дерев- нями, что было то селцо и деревни за Ондреемъ за Слизневымъ въ помъстьъ, и съ оброкомъ съ денежнымъ и съ хл-вбнымъ, и съ хл-в- бомъ съ земнымъ съ селътнимъ, и со всвмъ съ твмъ, что къ тому селу и къ деревнямъ из старины потягло: и кто у нихъ въ томъ селъ и въ деревняхъ живетъ людей, и намъстници мои Новоторжсюе и ихъ т1уни Бориса да сына его ©едора и твх ихъ людей не судятъ ни въ чемъ, опричь душегубства и розбоа съ поличнымъ, а праветчики и доводчики поборовъ у нихъ не беруть, ни въвзжаютъ ни всылаютъ къ нимъ нипочто; а въдаетъ и судить Борисъ да сынъ его ведоръ своихъ людей сами во всемъ, или кому прикажутъ; а случится судъ см-всной 1 твмъ ихъ людемъ съ городскими людми или съ воло- стными, и намъстници мои Новоторжсюе и их т1уни судятъ, а Бо- рисъ да сынъ его ведоръ, или ихъ приказщикъ, съ ними жь судить, а присудомъ делятся по половинамъ; а кому будеть чего искати на Борисе да на его сыне бедоре, или на ихъ приказщике, ино ихъ су- жу язъ князь велики или мой бояринъ введен ой. А дана грамота на Москве лета 7014 Декабря 20 день».

Далее приводится отрывок из царской грамоты 1623 г.: «И какъ къ тебе ся наша грамота придетъ, и ты бъ на Устюжне на посаде и около Устюжны которые люди вино курятъ и привозятъ къ Устюжне на продажу, а иные люди и корчмы держать, или кото- рые люди пива варятъ безъявочно, и ты бъ у техъ людей то корчем- ное, продажное и не явленое питье и питуховъ, и винные суды, кот- лы и кубы велелъ выимати, не боясь никого... А у кого корчемное продажное питье вымуть вдругорядъ, и на техъ людехъ велелъ има- ти заповеди по пяти рублевъ, а на питухехъ по полтине на челове- ка, а техъ людей, у ково продажное питье вымуть въ друпе, велелъ метати въ тюрьму дни на два и на три, а ис тюрьмы вынявъ, велелъ ихъ бита батоги нещадно, чтобъ стоило кнутья, а бивъ батоги, ве- лелъ ихъ подавати на крепче поруки з записьми въ томъ, что имъ впередъ продажного питья не держати и никакимъ воровствомъ не воровата».

Из других разделов деловой письменности этой эпохи приведем еще образцы крестьянских писем XVII в. В 1639 г. боярину Ф. И. Шереметеву была подана следующая челобитная:

«Государю ©едору 1вановичю бьеть челомъ стольника Алексея Никитича Годунова, вотчины ево, села Никольскаго харчевничишко Сергунька Артемьевъ сынъ Торховъ, жалоба, государь, мне на твоево, государева на бобыля, вотчины твоей, государевы села Пок- ровскаго на Казарина Михайлова сына: в нынешнемъ, государь, в 147-мъ году 1 , декабря въ 18-й де. в ночи и покралъ, государь, тоть Казаринъ оу меня сироту 1 а спровался было оу меня ночевать, а оукралъ, государь, манисто, а манисту цена полтора рубли, да серги, цена сергамъ сорокъ алтынъ, да каетанъ свитжм, цена дват- цать алтынъ, да рукавицы борановые с вареги, да на два алтына ко- лачеи да три рубли денегъ... Оумилостивися государь ведор 1ва- новичъ, пожалуй, вели, государь, на того своево бобыля дать ceoi праведно! судъ и оуправу в Toi гибели. Государь.смилуйся, пожалуй».

К 70-м годам XVII в. относится следующая челобитная, подан- ная преемнику Ф. И. Шереметева по владению селом Покровским (в Галицком уезде, в пределах будущей Костромской губернии) кня- зю Н. И. Одоевскому и его сыну:

«Государю, князю Никите Ивановичю и государю, князю Якову Никитичю биетъ челомъ сирота вашъ, государевъ Галицкие вотчины, села Покровского, деревни Карпова Ульянко Кириловъ: судомъ Божиимъ, по грехомъ своимъ, овдовелъпо другому году и сталъ без пристрою, а женатъ былъ двема, а третьево не молитвятъ', а трое ребятишекъ, и живучи животъ свой мучю, робятишки малы, другь другу не пособить, а земли подо мною десетша съ четью, а живота одна клеченко, а больше того живота н'втъничево, i пить, ъсти н-вче- во, хл-вбъ не родился» и т. д.

Нетрудно видеть, что язык в приведенных отрывках из грамот и челобитных очень сильно отличается от показанных выше образцов литературного языка эпохи в его различных оттенках. Язык гра- мот весь состоит из обиходного материала— в нем нет старославян- ской лексики, в нем нет архаизмов морфологии; например, во вто- ром отрывке находим на питухгьхъ, вместо чего в книжном языке, если бы там было употреблено это слово, следовало бы ждать на питусгьхъ; прошедшее время в обеих грамотах только такое же, как в современном языке, синтаксис в них необработанный, рассредото- ченный без закругленных предложений, без дательного самостоя- тельного и т. д. Резкая противоположность двух описанных типов письменной речи и их отчетливое размежевание по функциям и есть то, что выразительно характеризует языковую жизнь эпохи, о ко- торой здесь говорится. Надо иметь в виду, что размежевание обоих типов речи было действительно функциональное, то есть выбор того или иного типа речи для составления данного текста определялся главным образом жанром и характером составляемого документа, но, например, не степенью образованности пишущего, не его социаль- ным положением или профессией и т. д. Все это в лучшем случае могло иметь только побочное значение. Но, как общее правило, одно и то же лицо свободно переходило от изысканной литератур- ной речи к речи деловой, как только это подсказывалось обстоятель- ствами. Мы видели, каким языком писал Курбский свое письмо Ивану IV. А вот каким языком написано одно из его деловых писем, адресованное в Печерский монастырь:

«Вымите бога ради положено писаше подъ печью, страха ради смертнаго. А писано въ Печеры, одно въ столбцвхъ, а другое в тетра- тяхъ; а положено подъ печью в ызбушке въ моей въ малой; писано д-вло государское. И вы то отошлите любо къ государю, а любо ко Пречистой въ Печеры. Да осталися тетратки переплетены, а кожа на нихъ не положена, и вы и твхъ бога ради не затеряйте».

Деловым языком писаны не только грамоты и письма, но в от- дельных случаях и более пространные тексты, если назначение и содержание документа подсказывало это. Крупным памятником приказного языка, к тому же напечатанным типографски, является известное «Уложение» 1649 г. Некоторый налет книжности на языке этого памятника имеет специальное объяснение в особых условиях его появления и, в частности, в том, что ему была придана типо- графская печатная форма. Зато совершенно лишены всякой книж- ной примеси пространные хозяйственные главы «Домостроя», в которых содержится, например, «оуказъ ключнику какъ держати на погребе запасъ просолнои и в бочкахъ, и в кладахъ и в мърни- кахъ и во тчанахъ и в ведерцахъ, мясо, рыба, капуста, огурцы, сьливы, лимоны, икра, рыжики, грузди», или говорится «о том же коли што коупить оу кого селъ нетъ и всякой домашней обиходъ и лете и зиме и какъ запасати в годъ и дома животина всякая водить» и ества и питие держати всегды» и т. д.

По сравнению с первой эпохой письменности в показанной стили* стической системе недостает среднего члена, то есть такого стиля письменной речи, который представлял бы собой результат скреще* ния двух описанных. Действительно, почва для такого скрещения появляется в Московском государстве не сразу. Однако еще во вто- рую половину XVII в. оно становится реальностью и сказывается в русском письменном языке важными изменениями, которые кла - t дут рубеж между древним и новым периодами в истории русского языка и связаны с зарождением общерусского национального язы* ка, то есть того именно языка, которым мы и сейчас пользуемся как нашим национальным достоянием, который служит языком нашей науки, нашей письменности, нашего государства.

Глава восьмая
Зарождение общерусского национального языка

В течение всего древнерусского периода в русской письменной речи происходила борьба областного и централизованного принци- пов развития. Между отдельными древнерусскими диалектами, судя по всему, не было таких глубоких и коренных различий, какие исключали бы или сильно бы затрудняли взаимопонимание. Кроме того, в значительной мере способствовало поддержанию единства в письменной речи то, что один из двух ее важнейших источников, цер- ковнославянский язык, имел свойства как бы над- или междиалект- ные. Тем не менее необходимо помнить, что язык древнерусской пись- менности, какими бы стилистическими приметами он ни отличался, это в принципе язык диалектный. Можно поэтому говорить о пись- менном языке Киева, Новгорода, Рязани. Пскова. Москвы. Однако без дальнейших пояснений понятно, что централизация государ- ственной жизни должна была повлечь за собой и победу центростре- мительных начал в языке. Поэтому возникновение и упрочение Мо- сковского самодержавного государства на развалинах феодальной раздробленности должно было создать почву и для возникновения единого, централизованного, общенационального русского языка.

Территориальная и культурная почва общерусского языка там же, где территориальный и культурный центр созданного русскими государства, то есть в говоре города Москвы и в языке московских, царских канцелярий. По мере того как областные канцелярии усваи- вали московскую орфографию и терминологию, а московские дьяки и подьячие допускали в свой языковой обиход известные областные элементы, язык московских приказов приобретал свойства языка общегосударственного. (В устной речи процесс централизации в это время, разумеется, был еще совсем слабым.) Однако общее культурное и политическое развитие России во второй половине XVII в. со- здавало нужду в языке, который был бы общим не только в терри- ториальном смысле, но также и в функциональном, то есть в общем языке письменности. Для того чтобы ответить этой потребности, общегосударственному приказному языку нужно было приобрести такие качества, которые ему могло дать только сближение с языком литературным. На этой почве возникает тот сложный и длительный процесс конкуренции и взаимного приспособления основных раз- новидностей древнерусской письменной речи, который и дал в ре- зультате современный русский литературный язык.

Этот процесс, помимо прочего, порождался крупными событиями, которые происходили в это время в самой русской письменности, как отражение общих политических, экономических и культурных пере- мен в русской жизни на рубеже XVII и XVIII вв. В это время по- являются и становятся мало-помалу привычными такие виды пись- менности, для которых прежняя система двух основных стилей язы- ка оказывалась недостаточной. Здесь в первую очередь должны быть упомянуты книги хозяйственные, ремесленные, научные, ли- тература деловая в широком смысле слова, которая в определенном отношении действительно была литературой, то есть требо- вала обработанности изложения, годного для печати и для чтения. Громадное значение имело то обстоятельство, что в этом отделе пись- менности было множество произведений переводных. Приходилось приспособлять старую деловую речь сразу и к требованиям литера- турности изложения и к языковым привычкам западноевропейской цивилизации. В результате деловая речь конца XVII в. и в особен- ности начала XVIII в. значительно отличается от старого языка при- казных документов. Она гораздо литературнее, она впитала в себя известные элементы книжности, широко употребляет международ- ную греко-латинскую и западноевропейскую терминологию и даже порой щеголяет ею.

Одним из ранних образцов этого олитературенного делового язы- ка может служить язык «Записок» Котошихина (1667 г.), содержа- щих яркие картины государственного и частного быта времени Алек- сея Михайловича. По большей части «Записки» Котошихина пи- саны старинным деловым языком, например:

свствы ж обычай готовить попросту, безъ пршравъ, безъягодъ и сахару и бесъ перцу и инбирю и иныхъ способовъ, малосолны и без- уксусны. А какъ начнуть ъсп, i въ то время •вствы ставятъ на столъ по одному блюду, а иные •вствы приносять съ поварни и держать въ рукахъ люд1 ихъ, i въ которой •вств 'в мало уксусу и соли и перцу, i въ тв •вствы прибавливаютъ на стол-в, а бываеть всякихъ -ветвь по 50 и по 100».

Или:

«И после того зговору женихъ провъдаетъ про тое невъету, или кто съ стороны, хотя тов невесту взять за себя ши за сына, нарочно тому жениху розобьетъ, что она в дивств-в своемъ нечиста, или глу- ха, или нъма, или увъчна, и что нибудь худое за нею провтздаетъ,

или скажутъ, и тотъ человеке тое невесты за себя не возьмете, тое невесты отецъ или мать бьютъ челомъ о томъ патриарху, что онъ по заговору своему и по заряду тое невесты на сроке не взялъ, i взят1 не хочетъ, и теме ее обесчестилъ... Аежел! за того человека невеста придете девства своего не сохранила, и тотъ женихъ, ведая свою жену, къ царю челомъ ударить не ездить, потому что ужъ царю до его приезду объявять, и онъ его к себе на очи пустить не велитъ».

Но можно подметить в отдельных частях «Записок» Котошихина и иные стилистические тенденции, например:

«А лучитца царю мысль свою о чемъ объявить и онъ имъ объявя, приказываете, чтобъ они, бояре и думные людь помысля, къ тому делу дали способы и кто исъ техъ бояръ поболши и разумнее» или кто i изъ меншихъ, и они мысль свою къ способу объявливаютъ; а иные бояре брады свои уставя, ничего не отвещають, потому что царь жалуете многих въ бояре не по разуму ихъ, но по великой по- роде, и многие изъ нихъ грамоте не ученые и не студерованные, однако сыщется и окроме ихъ кому был на ответы разумному изъ болшихъ и изъ меншихъ статей бояръ».

Как эволюционировал в дальнейшем новый деловой язык, можно видеть хотя бы из сравнения приведенных отрывков с отрыв- ками из «Ведомостей» петровского времени. В № 4 за 1704 г. помеще- но, между прочим, следующее сообщение:

«На Москве салдатская жена родила женска полу младенца мертва о дву главахъ, и те главы отъ другъ друга отделены особь, и со всеми своими составы и чувствы совершенны, а руки и ноги и все тело такъ, какъ единому человеку природно имети. И по анато- мии 1 усмотрены в немъ два сердца соединены, две печени, два же- лудка и два горла. О чемъ и отъ ученыхъ мнопе удивляются».

В № 14 за 1719 г. помещена следующая корреспонденция из Рима:

«Въ прошлой вторнжъ npimiecca Соб1еская вступя въ свое 17 лето, компл 1ментована была о томъ отъ мнопхъ знатныхъ особъ обо- 1хъ половъ; О томъ же отправил торжественную обедню въ церкве Урселшскои съ концертомъ вело увеселпельнои амеонш на гла- сахъ i 1нструментахъ; Папа послалъ къ ней презентъ состоящей въ 1000 золотыхъ талерахъ. Кардшалъ Аквав1ва также трактовалъ бога* то за обедомъ мнопхъ Агл шскихъ Господь и дамъ, а после обеда оная пршцесса ездша весел тся на загородной дворъ зовомои Лодов1з1я, где она принята была отъ Дуцессы Ф1ано и княжны Полестршы дщери княпни Пюмбшы».

Образцом нового ученого слога, который вырастал наряду с свет- ски-официальным, в деловой письменности изучаемого времени мо- жет послужить следующее характерное предисловие к переводу «Гео- графии» Варения, выпущенному Федором Поликарповым в 1718 году. Переводчик здесь говорит:

Вскрытии.

«Моя должность объявити, яко преводихъ сю [книгу] не на са- мый высок ш славенский д1алектъ противъ авторова сочинен in и хранешя правилъ грамматическихъ, но множае гражданскаго по- средственнаго употреблялъ наръчия, охраняя сенсъ 1 и речи ори- гинала иноязычнаго. Речешя же терминальная греческая и латин- ская оставляхъ не преведена ради лучшаго въ дъл-в знашя, а ина преведена объявляхъ, заключая въ паранвеси» [1].

В этом предисловии глубоко поучителен не только язык, кото- рым оно написано, но также и самый взгляд автора на тот язык, ка- ким он пользуется. Он считает его языком не «славенским», а «по- средственным гражданским». «Славенский язык», начиная с эпохи Петра, постепенно начинает обозначать язык церковный. Это резуль- тат той эмансипации светской русской культуры от церкви, какая впервые в русской истории стала внушать русскому обществу взгляд на деловой и литературно-ученый языки прежнего времени как на два разных языка в буквальном смысле этого термина. Уже гораздо позднее, в XIX в., развитие и углубление такого взгляда породило термин «церковнославянский язык» в применении к традиционному языку церковных книг и близкой им по духу древнерусской лите- ратуры. Этот же взгляд лежал и в основании реформы русской азбу- ки, которую осуществил Петр I, отделивший церковную печать от гражданской.

Что же касается «гражданского посредственного наречия», ко- торое противопоставляется Поликарповым «высокому славенскому языку», то, как нетрудно убедиться уже и по приведенной выдерж- ке, оно гораздо ближе к языку церковному, чем к старому приказ- ному. Это — новая деловая речь, основанная на скрещении обеих старых разновидностей письменной речи, в которой, однако, самые пути и пропорции скрещения установились только с течением вре- мени. Эта новая деловая речь, в которой участие книжного элемента могло быть то менее, то более заметным, в зависимости от обстоя- тельств принципиально отличается от старой тем, что она по своему устремлению есть речь грамотная, тогда как ранее понятие грамотности соединялось только с языком церковных книг и осно- ванных на нем литературных произведений. Не случайно поэтому в Петровскую эпоху говорили иногда о «славенском языке нашего штиля», понимая под этим термином язык не церковный, а граждан- ский, но основанный на той же грамотности, что церковный.

Вопрос о грамотном языке, то есть о таком способе письменного изложения, которое руководствуется известными правилами, есть чрезвычайно важный вопрос для понимания процесса, в результате которого возникает общенациональный язык. Русская грамотность выросла на почве языка церковного, и именно эта грамотность легла в основание языковой деятельности русского общества в послепет- ровское время. В этом процессе очень значительная роль принадле-

жала языковой культуре юго-западной Руси, в которой значительно раньше, чем в Москве, церковнославянский язык стал предметом школьного попечения и обдуманной литературной обработки. И в чисто персональном отношении нельзя забывать значительного вклада, внесенного в русскую письменность и образованность кон- ца XVII — начала XVIII в. целой плеядой деятельных представи- телей Украины, отчасти же и Белоруссии. В 1648 г. в Москве была издана типографским способом грамматика, представлявшая со- бой перепечатку с некоторыми переделками грамматики Мелетия Смотрицкого, вышедшей в Литве в 1619 г. Эта грамматика, естест- венно, была построена на материале языка церковного. В 1721 г. она была переиздана. Именно по этой грамматике учились грамоте в России почти до конца XVIII в. Откровенная вражда Петра I к церкви не помешала ему правильно почувствовать громадное регу- лирующее значение церковнославянской грамотности для русского письменного языка. Разумеется, не может быть и речи для петров- ского времени о полной грамотности в нашем теперешнем смысле слова. Документы частные, домашние отстают еще очень значитель- но в это время от документов официальных, и в особенности от пе- чатных книг, в общем движении к урегулированному, среднему типу грамотного письменного языка. Сам Петр в своем языковом оби- ходе отстает от своих канцелярий и пишет еще скорее в духе прежних традиций в орфографическом отношении, например (из собствен- норучного указа 25 апреля 1707 г.):

«В добаеъку. Кроме пешихъ еще две тысячи человеке собрать конныхъ, а сколкихъ двороеъ ыш i на к имъ образомъ, о томъ развер- стать с савету, а собраныхъ зачесть в указное число, толко ху- дыхъ i зело старыхъ выкинуть, также чтобъ отнюдь i 3 кресьянъ не было, но есе i 3 дваровыхъ, под казнью... С посатскихъ тысяча двесте человеке, i брать на нихъ жалованья по тринатцати рублееъ чело- веку на годе».

Тем не менее общее состояние красноречиво засвидетельствовано наблюдательным чужеземцем Вильгельмом Лудольфом, автором русской грамматики, изданной в Оксфорде в 1696 г. на латинском языке, где, между прочим, читаем : «Большинство русских, чтобы не казаться неучами, пишут слова не так, как произносят, а так, как они должны писаться по правилам славянской грамматики, на- пример, пишут сегодня ( segodnia ), а произносят севодни ( sevodni >. Нетрудно видеть, что это положение сохраняет силу до сих пор, не- смотря на то, что еще в 1748 г. против него очень решительно и та- лантливо восстал Тредиаковский в своем замечательном «Разговоре об ортографии старинной и новой». В этом трактате, навеянном Тредиаковскому французскими образцами XVI—XVII вв., содер- жится призыв к полному разрыву с традицией церковнославянской грамотности в пользу такого письма, которое непосредственно от- ражало бы живую речь. Писать надо, учит Тредиаковский, не «по кореню» и «произведению», а «по органу», «по звонам». В забавных выражениях предрекает Тредиаковский будущую победу своего мнения (сохраняем подлинную орфографию Тредиаковского, им нарочито придуманную): «Я не отчаяваюсь, чтобъ въ нвкоторОЕ время не стал! вев у насъ шсать, Ешче i учоньп, isb которыхъ ка- тоноватвйши, позвольте учоноЕ слово, найолыпе хорохорятся про- т1въ бвоновъ . Нъжный дамскШ выговоръ давно уже у насъ бвоны наблюдаЕтъ. А дамы кого себъ не заставить, не пр1сшваявпрочемъ, последовать? 1бо i господа учоньп веть не деревяньп». В частном бы- ту эта «дамская орфография» держалась долго. В рукописи изве- стных «Записок» Натальи Долгорукой (1767 г.). читаем, например, канешна, пожмеютъ (пожмет), сщастия, где глупь, где мель и где мошна пристать, ничего никто не знаитъ и т. д. Тем не менее про- грамма Тредиаковского оказалась совершенно утопичной, да и сам он ее осуществлял робко и непоследовательно, так как, помимо прочего, несомненно следовал произношению книжному, а не жи- вому. Счастливый соперник Тредиаковского, великий Ломоносов, в вопросах грамотности решительно стал на сторону традиции, и именно этот путь, независимо от многочисленных частных слу- чаев, где происходили колебания и перемены, оказался единственно жизненным в историческом смысле.

Посмотрим теперь, какая роль принадлежала собственно лите- ратурному разделу письменности в этом движении к общему языку среднего типа. На первых порах это была роль не руководящая, а подчиненная. Конец XVII и начало XVIII в.— время чрезвычай- но глубокого кризиса в русской литературе и русском литературном сознании. Здесь не место касаться этого большого вопроса в его пол- ном объеме, но надо отметить последствия этого кризиса в области письменного языка. Литератор предшествовавшего времени мог быть в большей или в меньшей степени грамотен, мог более или менее строго соблюдать предписания господствующей языковой нормы или же уступать время от времени внушениям своей обиходной речи, но всегда знал, что такая норма есть, что изучают ее по «Часослову» и «Псалтыри», что ее литературное выражение можно наблюдать в «Четьих Минеях» и других подобных книгах. О том, как пережива- лась эта норма в психологии допетровского книжника, можно со- ставить себе некоторое понятие по предисловию к грамматике 1648 г. или по предисловию к «Псалтыри», изданной в Москве в 1645 г., в котором содержится специальное наставление учителям и учащимся. Здесь, между прочим, читаем:

«Подобаеть убо вамъ о учитегие ведъти, како вамъ младыхъ д-втей учити божественнымъ письменемъ, первое бо въ начала буквамъ, сиръчь азбуцв, потомъ же, часовники и псалтыри, и про- ч\я божественный книги; и паче же убо всего, еже бы вамъ наказати и изучити ученикомъ азбука чисто и прямо по существу, како кото- рое слово радио зовется, и несп-вшно. А и самимъ бы вамъ знати же естество словесъ, и силу ихъ разум-вти и гд*в говорити дебело и тоностно, и гд *в с пригибешемъ усть и гд *в с раздвижешемъ, и гдъ просто».

Далее подробно говорится о том, что нельзя смешивать гь и е> о правилах постановки ударений и т. д. Язык книг, на текстах кото- рых основывалась эта схоластическая методика, был канонизиро- ван и на будущее, в особенности после деятельности патриарха Ни- кона и издания исправленного текста библии в 1663 г., и может рас- сматриваться нами как своего рода классический церковнославян- ский язык. Именно этот язык имел в виду Ломоносов, когда писал свое знаменитое сочинение «О пользе книгъ церьковныхъ въ Рос- сжскомъ языке». Но литература конца XVII и начала XVIII в» в гораздо большей степени представляла уклонение от этих образ- цов, чем соответствовала им. Даже в опытах духовного красноречия и диалектики мы находим или настолько крайние формы «извития словес», что даже тогдашние профессионалы вроде Поликарпова вынуждены были жаловаться на «необыкновенную славенщизну» и «еллинизм» таких сочинений, или же, наоборот, уклон в сторону новизн — то есть латинские и западноевропейские слова и выраже- ния, переход от книжных средств языка к обиходным и т. п. Соответ- ственно встречаем, например, у Стефана Яворского, в обращении к псалмопевцу Давиду, фразу: «Поклони только уши въ глаголы усть человеческихъ: колику славу имаши за твое мужество, крепость и труды кавалерскк*. В другой проповеди читаем: «Видиши ли ciio жену; а что жъ ту, Спасителю мой, въ той женщине зрен \я достойно; не вижу я ве ней ничто же удивительно; аще тому велишъ присмат- риватися, что хорошо устроилася, червленицею и белиломъ лицо умастила, чело свое, что кожу на барабангь, вытянула...* В пропове- дях Феофана Прокоповича постоянны обороты речи вроде: «А ты, новый и новоцарствующий граде Петровъ, не высокая ли слава еси фундатора твоего», или: «Не довлеютъ [2] воистину преславной оной виктор in тисяща усть риторскихъ, и не престануть славити веки мнопя, донележе Mipe стоить», или: «Перегринашя едина все тое какъ на длане показуеть, и живую географ1ю въ памяти написуетъ, так что человеке не иначе сведанные страны въ мысли своей имеете, аки бы на воздусе летая имелъ оные предъ очима». Интересен пере- ход к бытовому языку в «Похвальном слове о флоте» (1720 г.):

«А въ первыхъ, понеже не къ единому морю прилежить предела- ми своими с\я монарх in , то какъ не бесчестно ей не иметь флота. Не сыщемъ ни единой въ свете деревни, которая, надъ рекою или езе- роме положена, не имела бы лодоке... Стоимъ на?ъ водою и смот- римъ, как гости къ намъ приходить и отходять, а сами того не умеемъ. Слово въ слово такъ, какъ въ спхотворскихъ фабулахъ некгё Тан- тале стоить въ воде, да жаждете. И потому и наше море не наше...»

Но высокое красноречие, генетически восходящее к старинному «извитию словес», которое усилено модными западноевропейскими выражениями ученого толка, все же преобладает. Вот один из бо- лее поздних отзвуков этого стиля речи — небольшой отрывок из слова архимандрита Кирилла Флоринского в день рождения Ели- заветы Петровны 18 декабря 1741 г.:

«А врагъ всвявый таковыхъ плевелоплодцовъ, той есть д1аволъ, который до днешнихъ дней въ покои уже небеснемъ ныне торжест- вуюшля истинно благочестивейпия Екатершы Самодержицы Все- росайсшя утаевалъ, и хитрокозненно скрывалъ, *естаментъ, въ немъ же тако: О крайняго и верьховнейшаго твоего благополуч1я доселе скрываемаго отъ очно твоею Poccie ? изображено и запечат- лено, по смерти Петра великаго самодержавствовати въ Россш благоверной Государыне Великой Цесаревне, яже съ Хр1стомъ уже, изгнана отъ отечества своего, въ небеснемъ отечествш царствуетъ, Анне Петровне съ своими десцендентами...» и т. д.

Это язык литературы отживающей, обращенной в прошлое. Но рядом с ней существовала, крепла и мало-помалу становилась из- любленным видом чтения другая литература, посвященная свет- скому содержанию, изобилующая любовными и авантюрными моти- вами. Она по-своему способствовала разложению старого литера- турного языка, растворяя его книжный элемент в обиходном, при- чем в данном случае именно обиходный элемент украшался модной западноевропейской фразеологией. Одно из характерных произве- дений этого рода литературы есть «Гистор1я о россгёскомъ матросе Василш KopiorcKOMb и о прекрасной королевне Ираклш Флорен- ской земли». Повесть написана языком, который можно оце- нить в его своеобразии хотя бы по следующему небольшому отрывку:

«Минувшу же дни по утру рано прибежалъотъ моря есаулъ ихъ команды и объявилъ: «Господинъ атамань, изволь командировать парт1ю молодцовъ на море, понеже по морю едутъ галеры купец- кгя съ товары». Слышавъ то, атамань закричалъ: «Во фрунтъ!» То во едину чеса минуту все вооружишася и сташа во фрунтъ».

В этом отрывке — бытовой язык начала XVIII в., в котором уже были вполне употребительны, хотя, вероятно, не утратили еще аро- мата модной новизны, такие слова и выражения, как командиро- вать, партия, во фрунт. Но этот бытовой материал здесь перемешан с книжным, не образуя с ним прочного единства. Древней литера- турной традицией объясняется дательный самостоятельный (ми- нувшу же дни), аорист (вооружишася, сташа). Из старого книжного языка идет и понеоюе, упрочившееся в традиции приказного языка; этой последней традицией, вероятно, поддерживалась в начале XVIII в. и форма творительного падежа множественного числа с то- вары — некогда живая, но теперь переходящая уже на роль славя- низма. Таким образом, язык авантюрно-галантной повести, пред- ставляющей собой один из путей перехода от древней литературы к новой, представляется своеобразным разложением прежнего ли- тературного языка, стихийно движущимся в общем направлении по пути скрещения разнородного стилистического материала. Характер- ные образцы этой любопытной галантности в языке новой беллетри- стики могут быть извлечены из обширной «Истории о Александре, российском дворянине». Вот диалог героя и героини:

«Тогда Александре обрадовался сердцемъ i не могъ 1 долее тер- лети просилъ в собливую полату i говорил сице: «Дивлюся вамъ, государыня моя, что медикаментовъ не употребляешь, а внутрен- ней болезни такь искусна юцеляти, якоже свидетелствуюсъ, что ни под солнцом не имеется Taxoi дохтурь, никакими мидикамен- ты возмогль бы такую неисцелимую болезнь такь скоро сокрушить, якоже ты со мною во единъ маментъ часа улучила! коей чести тя подобну удостою? i как могу за такое твое великое милосердие услы- шити, ей не дознаюсь! разве повелишь мне корету свою вместо ко- ней возить? разве темъ заслужу?» «Элеонора усмехьнуласъ Алек- сандрову шпынству 8 i отвещала: «не дивис, Александре, скорому из- целению,— еще бо не имашъ прямой надежды ко здравию притти, разве будешь до 3 часа пополуночи беспокоиствовать i по окончани того ко мне чрезь заднее крылцо придешь? обещаюсь ти написати резептъ, чрезь которо конечно можешь болезни свободитися i паче прежняго здравие получить!»

Беллетристика Петровской эпохи и ближайших к ней лет вся полна такими явлениями стилистического перерождения письмен- ной речи. Не эта беллетристика явилась тем основанием, на кото- ром выросла великая русская литература послепетровского времени. Но все же она выполнила важную роль в зарождении русского нацио- нального языка, так как способствовала замене древнерусской книж- ной речи такой другой книжной, в которую отдельные элементы ста- ринной книжности вошли лишь составной частью в смешении с элементами обиходными. В этой стилистической атмосфере продолжа- лись поэтому процессы, начало которых относится к глубокой древ- ности, то есть те самые процессы стилистического и семантического размежевания двух начал языка, которые мы наблюдали в главе 6-й на примере летописного языка. Нет сомнения, что к началу XVIII в. в общем уже приходил к концу тот процесс, вследствие ко- торого в нашем языке словесные пары вроде глава — голова, стра- на — сторона, невежа — невежда, горячий — горящий и многие другие семантически разобщены. Отличие, однако, было в том, что было еще возможно чисто стилистическое противопоставление слов с тожественным значением вроде град — город, отвещать — отве- чать и т. п. Но к этому мы еще вернемся. Здесь обратим только вни- мание на начало того процесса, в ходе которого понятие книж- ного языка перестало непременно совпадать с представлением о языке церковнославянском — появился новый русский книж- ный язык.

Вторая половина XVII в. отмечена также и другого рода лите- ратурными явлениями, своеобразно преодолевавшими традицию древнерусской церковно-книжной речи. Рядом с авантюрно-га- лантной беллетристикой западноевропейского пошиба, зарождав- шейся в эту эпоху, у нас осталось от этого времени несколько крупных литературных памятников, отмеченных яркой печатью народ- ности, непосредственно связанных и содержанием, и языком с де- ревней, с фольклором. Бесспорно самым замечательным из этих па- мятников могут быть названы произведения протопопа Аввакума, в особенности его знаменитое «Житие». Вот образец этого типа речи, в котором старинное сложное начало соединяется уже не с канцеляр- ским деловым, а непосредственно с крестьянским языком:

«И за cie меня бояринъ Василий Петровичъ Шереметевъ, едучи в Казань на воеводство, в судне браня много, и велелъ благословить, сына своего брадобритца. Азъ же не благословилъ, видя любодей- ный образъ. И онъ велелъ меня в Волгу кинуть, и, ругавъ много, стол- кали с судна. Таже инь начальникъ, на мя разсвирепевъ, npie - хавъ с людьми ко двору моему, стрелялъ из луковъ и ис пищалей с приступомъ. А я в то время, запершися, молился ко Владыке: «Гос- поди, укроти ево и примири, ими же веси судбами!». Онъ же побе- жалъ от двора, гонимъ Святымъ Духомъ. Таже в нощь ту прибежа- ли от него, зовутъ меня к нему со слезами: «батюшко-государь! Евеимей Стееановичь при кончине и кричитъ не удобно, бьетъ себя и охаетъ, а самъ говорить — дайте батька Аввакума1 за него меня Богъ наказуетъ!» И я чаялъ, обманываютъ меня; ужасеся духъ мой во мне. А се помолилъ Бога сице: «Ты. Господи, изведый мя из чре- ва матере моея и отъ небыпя в быпе мя устроилъ! А аще меня заду- шатъ, причти мя с митрополитомъ Филиппомъ московскимъ; аще ли зарежутъ, и Ты, Господи, причти мя з Захар ieio пророкомъ; аще ли посадятъ в воду, и Ты Владыко. яко и Стефана Пермскаго паки сво- бодиши мя|» И молясь, поехалъвдомъ к нему Евеимто. Егда же привезоша мя на дворъ, выбежала жена ево Неонила ухватила ме- ня под руку а сама говорить: «поди-тко государь нашъ батюшко, поди-тко всетъ нашъ кормилецъ!» И я сопротивъ: «чюдно! давеча» былъ блядинъ сынъ, а топеръва: батюшко миленькой Болшо у Христа-тово остра шелепугата: скоро повинился мужъ твой!»» Ввела меня в горницу, вскочил с перины Евеимей, палъ пред ногама моима, вопить неизреченно: «прости, государь, согрешилъ пред Бо- гомъ и пред тобою!» А самъ дрожитъ весь И я ему сопротиво: «хо- щеши ли впредь цель быти?»Онъ же лежа отвещалъ: «ей. честный от- че!». И я реклъ: «востани! Богъ простить тя!» Онъ же наказанъ гораздно, не могъ самъ востати. И я поднялъ, и положилъ ево на постелю, и исповедалъ и масломъ свяшеннымъ помазалъ; и бысть здравъ».

Здесь книжный элемент ограничен цитатным и ритуальным наз- начением а в остальном подсказывается, несомненно, не литератур- ными намерениями а профессиональной привычкой. Но живая, идиоматическая русская речь, какой вообще написано это произ- ведение, очень долго не могла получить права литературного граж- данства. Ее путь в литературу — окольный и сложный, а в XVUI в. русской письменной речи пришлось приспосабливаться к тем очеред- ным задачам, которые поставила перед ней литература русского классицизма»

[1]В скобки.

[2] Недостаточны.

СодержаниеДальше

наверх страницынаверх страницы на верх страницы









Заказать работу

© Библиотека учебной и научной литературы, 2012-2016 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования